Все новости

«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Книги,которые мы рекомендуем

Версия для печати


 Сценарий для третьей мировой войны: Как Израиль чуть не стал ее причиной


http://www.e-reading.club/cover/145/145519.jpg

Чего боялись в Кремле?

Вот на таких тревожных нотах наступала осень 1983 года. Временами казалось, что мир уже подошел к грани, за которой большая война. Конфликт на Ближнем Востоке разгорался не в вакууме, а в обстановке обвального обострения советско-американских отношений. На закрытом партактиве МИДа осторожный Громыко так обрисовал положение:

«Международная обстановка очень осложнилась, обострилась и является опасной. Главная причина нынешнего обострения в том, что правящие, руководящие силы в США изменили свою линию на международной арене… В настоящее время администрация Рейгана делает главный упор на то, чтобы добиться военного превосходства, и прежде всего в области ракетно-ядерного оружия».

А помощник Андропова Александров, который от Брежнева благополучно перешел теперь к новому Генсеку, так наставлял заведующего ОБВ:

— В твоем Ближнем Востоке больше ковыряться не будем. Сейчас на первый план выходят глобальные задачи. Американцы повели дело к слому геостратегического баланса сил. Раскручивают гонку вооружений, ассигновывают на это неимоверную кучу денег и собираются разместить в Европе свои средние ракеты. Мы будем им жестко противостоять и спуску не дадим.

Но запомни — тональность в речах должна быть разной. Пусть Громыко, Устинов, Пономарев и все другие ругают американцев на чем свет стоит. То же и в печати. А у ЮВ должен быть конструктивный тон без особой ругани. Главное, — как выправить положение и спасти человечество от гибели. При этом должны излагаться яркие программы мер, ведущие к миру, сокращению ракетных, ядерных и обычных вооружений.

Разумеется, Александров не отсебятину порол, а повторял то, что обсуждалось в кабинете у Генсека.

Устинов и Андропов давно уже били тревогу. Публично и в закрытых выступлениях они предупреждали, что с приходом администрации Рейгана происходит коренной пересмотр основ политики США. Дело даже не в воинствующих заявлениях нового президента о крестовом походе против коммунизма и обвинений Советского Союза во всех смертных грехах. Это только пропагандистский фон, за которым кроется разработка нового военно-стратегического курса. Суть его — новая роль, которая отводится теперь ядерному оружию.

Еще при Никсоне с американцами было выработано четкое понимание о взаимном сдерживании путем нанесения друг другу неприемлемого ущерба. Оно делает ядерную войну бессмысленной — в ней одержать победу нельзя. Это положение вещей было закреплено в договорах ОСВ-1 и ПРО, заключенных в Москве в мае 1972 года, и являлось, по сути дела, основой стратегической стабильности в мире на протяжении последних 10 лет.

Что изменилось с тех пор? В дополнение к унаследованной еще от Картера концепции «ограниченной» войны появилась президентская директива Рейгана № 32, которая исходит из возможности ведения «затяжной» ядерной войны с Советским Союзом. Причем в этой войне США «должны одержать верх».

На этой основе — ядерная война возможна, и в ней США должны победить — строится теперь конкретная американская политика в военной области.

Некоторые эксперты пробовали робко спорить, что нового в этой американской политике, по сути, нет. США при всех президентах, начиная с Трумэна, исходили из возможности ведения ядерной войны и нанесения первыми ядерного удара. И такую войну они собирались вести не для того, чтобы проиграть.

Но их не слушали. То, что говорилось раньше, была лишь «теория». А теперь администрация Рейгана приступила к практическим делам. Огромные военные ассигнования и создание новых современных систем оружия — это конкретное выражение новой американской политики.

Прошло всего две недели после прихода Рейгана в Белый дом, и президент потребовал увеличить военный бюджет на 32,6 миллиарда долларов. Конгресс тут же утвердил, и новая администрация запустила программу создания межконтинентальных ракет МХ с 10 боеголовками каждая и баллистических ракет «Трайдент» на подводных лодках, также с разделяющимися головными частями (РГЧ). Кроме того, ускоренными темпами создается новый тяжелый бомбардировщик Б-1, а также крылатые ракеты большой дальности воздушного и морского базирования.

Д.Ф. Устинов так прокомментировал планы Пентагона:

— Это крайне опасный виток гонки вооружений. Ведь 100 МБР МХ — это тысяча высокоточных ядерных боеголовок индивидуального наведения мощностью по 600 килотонн. Это значит, что мощность каждой боеголовки в 30 раз больше мощности атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Ракеты МХ являются оружием, дестабилизирующим общую стратегическую обстановку.

Но еще большую тревогу вызывали планы размещения в Европе американских ракет среднего радиуса действия «Першинг».

— Эти американские ракеты, — говорил Устинов, — имея дальность 2500 км., являются оружием первого удара… Как сказано в документе Пентагона «Директивные указания по строительству вооруженных сил США», они будут нацелены прежде всего на органы государственного и военного управления СССР, а также на наши межконтинентальные баллистические ракеты и другие стратегические объекты. Ведь подлетное время ракет «Першинг-2» составит около 6 минут, а следовательно, по расчету агрессора, за это время трудно принять ответные меры. Стало быть, речь идет не о простом арифметическом прибавлении 600 ракет к стратегическому потенциалу США, а о качественном изменении стратегической ситуации в пользу Соединенных Штатов.

В общем, Вашингтон поставил перед собой цель сломать паритет и добиться военного превосходства. Устинов даже называл примерный срок для этого — 1990 год. США смогут иметь тогда 20 000 ядерных боезарядов.

 

 

Страхи в Белом доме

 

Интересно в этом контексте сравнить, а что беспокоило американских политиков в Вашингтоне? Как ни странно, то же самое, — только в зеркальном отображении. Президент Рейган прямо заявил об этом:

— Правда заключается в том, что в соотношении сил Советский Союз обладает определенным запасом превосходства

Детали этого опасного заблуждения довольно красочно раскрывает доклад ЦРУ от 15 февраля 1983 года «Советские возможности в стратегическом ядерном конфликте 1982–1992», рассекреченный в середине 90-х годов.

В нем указывалось, что военно-стратегические программы Советского Союза направлены на «продолжение изменения военной компоненты в соотношении сил в пользу СССР и его союзников». Он стремится к «превосходству» в ядерной войне и «работает над повышением своих шансов победить в таком конфликте».

А дальше примерно в тех же выражениях, как и у советских коллег, говорилось, что Советский Союз продолжает модернизацию и развертывание высокоточных МБР СС-18 и СС-19 с РГЧ, баллистических ракет для подводных лодок, тоже с РГЧ, бомбардировщика дальнего действия «Бэкфайер», а также средних ракет СС-20 в Европе.

Кроме того, в Москве активно работают над созданием и уже приступили к испытаниям нового поколения ракет СС-24 и СС-25, подводных лодок класса «Тайфун», бомбардировщиков «Блэкджек» и «Беар».

В конце 1982 года, по оценкам американской разведки, у Советского Союза было 2300 МБР и БРПЛ, которые несли 7300 боеголовок. А к 1990 году число ракет увеличится на 10–15 %, но количество боеголовок на них может достичь 21 000.[91]

В общем, удивительно в унисон думали разведслужбы СССР и США и даже оценки друг другу давали схожие. Жаль только, что руководители обеих стран не смогли заглянуть в секретные досье друг друга. А то, может, успокоились бы: зачем зря стараться разрушать паритет и нарушать баланс сил, когда он так и так сохранится. Ведь что получается: через 10 лет, в 1990 году, СССР и США все равно будут иметь по 20 000 боеголовок. Так чего зря огород городить?

Пожалуй, у Москвы и Вашингтона была только одна разница в оценках стратегической ситуации.

Судя по опубликованным на сегодняшний день документам, в разведслужбах США не было единства взглядов на то, как в Советском Союзе оценивают перспективы ведения ядерной войны. Большинство — и это отражено в вышеупомянутом документе ЦРУ — считало, что СССР «стремится к превосходству в возможности ведения и победы в ядерной войне». Однако в Бюро разведки и исследований госдепартамента полагали, что в Москве осознают, что «ядерная война настолько разрушительна, а ее ход настолько непредсказуем, что она не может ожидать «благоприятного» исхода в любом значимом смысле этих слов»

Но в Москве сомнений не было. Там пришли к выводу, что Вашингтон стремится изменить баланс сил в свою пользу как раз для того, чтобы совершить внезапное ядерное нападение первым, ослабив тем самым ответный удар Советского Союза. И советское руководство серьезно готовилось к этой неминуемой войне.

И тут, как бы для того, чтобы раздуть страхи, гулявшие за кремлевскими стенами, грянули одна за другой две речи президента Рейгана. Сначала — это было 8 марта 1983 года — он объявил Советский Союз «империей зла». А две недели спустя провозгласил создание противоракетного щита над Америкой, чтобы оградить ее от этой злокозненной империи.

В Москве ломали голову, почему политика Вашингтона совершает такие головокружительные кульбиты. Ведь незадолго до этого, 15 февраля, президент пригласил советского посла А.Ф. Добрынина и почти два часа, необычайно много для Рейгана, беседовал с ним, предлагая установить хорошие рабочие отношения с Москвой. Как можно серьезно относиться к этому предложению американского президента, когда одновременно он публично объявляет Советский Союз «империей зла»? Как совместить его предложение начать переговоры по сокращению ядерных арсеналов с заявлением о необходимости создания новых технологий, которые подрывали бы основу военного могущества СССР?

Давая указание подготовить ответ, Андропов так определил суть этой речи:

— Она подтверждает наши худшие опасения: американские правящие круги взяли курс на нанесение внезапного ядерного удара по Советскому Союзу и теперь пытаются оградить США от нашего ответного удара или хотя бы свести его к минимуму. Независимо от того, осуществима или нет система ПРО на практике, она стала реальным фактором в нынешней политике США.

 

Можно ли победить в ядерной войне?

 

Вопреки устоявшемуся мнению, у советского руководства по отношению к ядерной войне единства взглядов не было. Или, точнее, существовало два уровня подхода к ней.

Политическое руководство, большая часть членов Политбюро говорили, что такая война, где бы она ни возникла, погубит весь земной шар и прекратит жизнь человека на Земле. Поэтому в ней победить нельзя и она бессмысленна. Об этом много писала в те годы советская печать, вещало и показывало телевидение. Упор делался на ужасные последствия ядерной войны для всего человечества и наступление в конечном итоге «ядерной зимы».

В общем, неприятие ядерной войны стало как бы официально провозглашенной политикой Кремля. На XXVI съезде КПСС Л. И. Брежнев объявил «опасным сумасшествием» расчеты на победу в ядерной войне. То же самое не раз повторяли Ю. В. Андропов, К. У. Черненко, А. А. Громыко… Следуя этой линии, Д. Д. Устинов осудил новую американскую доктрину и заявил: «Советский Союз не делает ставку на победу в ядерной войне».[93]

Но вот что интересно. У советской военной доктрины, как у медали, было две стороны: лицевая — политическая, о которой заявляло советское руководство, и оборотная военно-техническая, которой на деле руководствовались советские военные. Но эта военно-техническая сторона предусматривала разработку конкретных операций и подготовку войск к широкомасштабным наступательным операциям, применению ядерного оружия, в том числе первыми, и решительную победу в ядерной войне.

Начальник Генерального штаба маршал Н.В. Огарков, например, прямым текстом говорил, что «современная мировая война, если империалисты все же развяжут ее, приобретет небывалый пространственный размах, охватит все континенты и океанские просторы и неизбежно втянет в свою орбиту большинство стран мира. Она приобретет беспрецедентно разрушительный характер». Но такая война, — считал Огарков, — будет «продолжаться до полной победы над врагом» и победителем, естественно, должен быть Советский С аналогичными взглядами выступал и главком Сухопутных войск СССР генерал армии И.Г. Павловский. «Для окончательной победы в этой… войне, — писал он, — будет недостаточно только уничтожить средства ядерного нападения врага и разгромить его основные силы ударами ядерных ракет. Понадобится еще завершить полный разгром его вооруженных сил»1.

Поэтому к новой американской доктрине советские военные относились с философским спокойствием. Ведь, по сути, их позиция была весьма близка к американской, но, разумеется, при том понимании, что победит или «одолеет» в этой войне Советский Союз.

Все это говорилось и писалось открыто, правда, в основном для военной аудитории. И советское руководство своих военачальников не одергивало.

А во внутренних дискуссиях в тот период активно обсуждался тезис о том, что в случае столкновения двух военных блоков — НАТО и Варшавского договора — боевые действия между ними в Европе могут вестись исключительно обычным оружием. Причина этому — понимание обеими сторонами катастрофических последствий ядерной войны, и потому они не станут переступать ядерного порога. А в качестве доказательства приводилась Вторая мировая война, когда Гитлер так и не решился применить химическое оружие, опасаясь возмездия таким же оружием.

В разгар этих дискуссий я спросил маршала Огаркова: как можно совместить его уверенность в победе и выкладки ученых о неизбежной гибели человечества — как победителей, так и побежденных — в результате обмена ядерными ударами?

Разговор этот был, что называется по душам, у него в кабинете на улице Фрунзе летом 1982 года. Между нами давно сложились добрые отношения. Я не хочу называть их дружбой, памятуя о разнице в возрасте и положении, но нечто похожее на нее было.

Мы познакомились с Николаем Васильевичем в 1969 году в Хельсинки, где начались переговоры по ограничению стратегических вооружений. Он был членом делегации от Генерального штаба, а я старшим советником по дипломатической части. Мы много разговаривали, гуляли, вместе проводили досуг. Это был удивительный человек. Даже внешность у него была располагающая — высокого роста, широкоплечий, стройный, с мужественным волевым лицом и четкими, уверенными движениями. Он мог быть и жестко требовательным, и в то же время чутким и внимательным. Не терпел лжи, двуличия и говорил то, что думал, чем бы это ему ни грозило. В его поведении сквозило благородство офицеров старой русской армии. И еще одна деталь: наивно, даже по-детски, он боготворил армию. Искренне огорчался, когда говорили о ее недостатках или безобразиях, но не спешил бить наотмашь обидчика, а старался разобраться, отделить правду от обиды и лжи, а главное, исправить положение в самой армии.

Откровенный разговор такого рода был у нас не впервой, и Огарков сказал:

— Я не ученый и не мое дело строить прогнозы будущего человечества. Я военный, и мне поручено командовать войсками. Но я не могу посылать людей в бой и пускать ракеты, если не буду уверен в победе. Поэтому моя задача — разработать такие планы военных действий и оснастить войска таким оружием, которые обеспечивали бы победу. И противник должен знать, что шансов победить у него нет. Если изначально исходить из того, что врага не одолеть, зачем тогда армия, зачем тогда оружие? Но этот выбор не для меня.

А дальше у него были такие интересные высказывания:

— В 50-е и 60-е годы, когда ядерного оружия было еще мало, оно рассматривалось как средство, позволяющее нарастить огневую мощь войск. Его просто приспособили к существовавшей тогда практике ведения военных действий и в первую очередь для решения стратегических задач. В последующем, в 70-егоды, быстрый рост количества ядерного оружия и создание многообразных средств его доставки привели к коренному пересмотру роли этого оружия, поставив под сомнение даже саму возможность ведения войны ядерным оружием. Теперь, в начале 80-х, речь идет о высокоточном оружии и новых технологиях. Но войну это отнюдь не отменяет. Просто методы ее ведения должны быть приспособлены к новым реалиям.

И так думали не только военные. Мало кто знает, что в это же время советское руководство активно обсуждало вопрос: объявлять или не объявлять публично об отказе от обязательства не применять первыми ядерное оружие?

Громыко и Устинов считали, что, заявив в одностороннем порядке о неприменении первыми ядерного оружия, Советский Союз мало что выиграл в политическом плане, а в военном, скорее всего, проиграл. Получилось так, что использовать ядерное оружие он может теперь только в ответном или ответно-встречном ударе. То есть ждать, как в 1941 году, когда противник нанесет первый удар. А у США руки свободны. И это в условиях, когда основной эффект ядерного сдерживания как раз и состоит в непредсказуемости применения этого оружия.

 

Свет в окне — значит, война будет

 

И теоретическими спорами тут дело не ограничилось. Глубоко в недрах ВПК готовились «адекватные ответные меры», о которых со значением предупредил Андропов. Какие, естественно не раскрывалось, чтобы еще больше нагнать страху. Андропов только показал рукой:

— Создавая ПРО, американцы ждут удара из космоса, — и он сделал зигзагообразное движение рукой, показывая, как ракеты будут лететь из космоса. — А наш удар будет отсюда… — и его рука изобразила полет ракеты снизу, видимо, из-под воды.

Но в ВПК, судя по всему, особых надежд на подводные ракеты не возлагали. Поэтому в числе других «адекватных» мер там разрабатывалась система «Мертвая рука» на тот случай, если коварные американцы нанесут внезапный ядерный удар по советской столице и уничтожат вместе с ней все советское руководство. Эта «Мертвая рука» предусматривала автоматический удар всей ядерной мощью по США в случае даже одного ядерного взрыва на территории Советского Союза. Руководил этими строго секретными разработками заведующий сектором ракетно-космических проблем Оборонного отдела ЦК КПСС Б. Строганов. И на одном из полигонов уже развертывалась пробная система обнаружения и автоматического ответного удара. Но, к счастью, дальше проработки дело не пошло.

Тогда же, в начале 80-х, и был создан знаменитый «ядерный чемоданчик», который до сих пор неизменно следует за президентом России. Это — система конференц-связи «Казбек», которая предназначена прежде всего оповестить высшее руководство страны о ракетно-ядерном нападении. И лишь после этого «чемоданчик» переводится в рабочий режим и с него можно отдать приказ об ответном ядерном ударе[94]

В это же время давно шла и другая тайная операция под кодовым названием «Операция РЯН» — ракетно-ядерное нападение.

Еще весной 1981 года Политбюро по инициативе Устинова и Андропова утвердило директиву обеим разведслужбам, КГБ и ГРУ, организовать тщательный сбор информации о планах США и НАТО совершить внезапное нападение на Советский Союз. Это была самая крупная послевоенная разведывательная операция, продолжавшаяся по 1984 год.

В марте 1981 года состоялось Всесоюзное закрытое совещание работников КГБ, на котором доклад делал Андропов. По свидетельству генерала В. Широнина, заместителя начальника советской контрразведки, в этом докладе он особо подчеркивал, что международная обстановка крайне обострилась и возросла опасность войны.

«Советские чекисты, — говорил Андропов, — должны научиться действовать прицельнее, точнее, быстрее. Главная задача — не просмотреть военных приготовлений противника, его подготовки к ядерному нападению, не проглядеть реальной опасности возникновения войны».

Профессионалы органов КГБ, как пишет Широнин, хорошо понимали Андропова. «Главная опасность состояла во внезапности первого удара. Прозевать его — значит погибнуть. Поэтому и говорил Андропов: не просмотреть, не просмотреть».[95]

Всем резидентам в западных и некоторых нейтральных странах были направлены специальные инструкции. В них строго предписывалось вести тщательное наблюдение за всей политической, военной и разведывательной деятельностью, которая свидетельствовала бы о подготовке к внезапному ядерному нападению. Помимо агентурных сведений, такими признаками могли быть светящиеся окна в ночное время в зданиях правительства и на военных объектах, передвижение важных государственных чиновников в необычное время, резкое увеличение сбора донорской крови, рост потока дезинформации против СССР и т. д.[96]

МИД находился вне этой операции. Никаких телеграмм или указаний по ней советским послам не направлялось. Считалось, что дипломаты вообще ничего не знают о ней. Однако они знали, ведь за рубежом, в посольствах дипломаты и разведчики жили, что называется, «под одной крышей», находились годами в одном коллективе и нет-нет кто-либо из «соседей» посетует: опять, мол, надо ехать ночью по городу и смотреть, где свет горит. И, надо сказать, отношение к этой операции у них было скептическим.

Мне самому пришлось быть свидетелем такого эпизода в Лондоне летом 1983 года. В квартире у одного из дипломатов собралась почти вся советская колония — праздновали день рождения, как всегда, шумно, весело и, естественно, с выпивкой. В разгар веселья, уже ближе к полуночи, все «соседи», ближние и дальние, встали и начали прощаться. Их стали уговаривать посидеть еще, но они отказались, ссылаясь на срочное задание.

А через пару часов некоторые из них вернулись. Их встречали насмешками: ну что, мол, изловили врага? Они только пожимали плечами:

— Да ну их… Опять по городу колесили и смотрели, горит ли свет в окнах. Ежели горит, то война будет!

А в недалеком будущем уже маячило размещение американских «Першингов» в Европе. Причем обе стороны, НАТО и Варшавский договор, проводили маневры, на которых (пока на картах) отрабатывались планы применения тактического ядерного оружия, в основном по Германии.

В 1983 году американцы провели учение «Глоубл Шилд», в котором были задействованы две важнейшие компоненты стратегических сил США — межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) и стратегические бомбардировщики. По специальному сигналу с командного пункта проводился массовый подъем самолетов, которые отрабатывали условное нанесение ядерных ударов по целям на территории СССР и его союзников.

В Москве с тревогой обратили внимание, что по своим масштабам, размаху, продолжительности и объему выполняемых задач это учение превосходит все ранее проводившиеся мероприятия такого рода. В них участвовало 100 тысяч военнослужащих и более 1000 самолетов. И, как бы в ответ, в том же году Советский Союз провел секретное учение «Союз-83», которое предусматривало нанесение более 100 ядерных ударов по территории ФРГ и последующий выход советских армий к Ла-Маншу.

Безумие достигло критической черты. 2 ноября 1983 года начались секретные учения НАТО «Эйбл Арчер» — «учения ядерных пусков», как их называли. На них в соответствии с планом ведения ядерной войны «SIOP» в течение 10 дней проигрывались отдачи приказов о нанесении ударов, включая ядерные, по 50 000 целей в Советском Союзе. Причем американские базы по его периметру были приведены в боевую готовность. Когда Рейгана проинформировали о предстоящем учении, он назвал его «сценарием для последующего развития событий, которые приведут к концу цивилизации, как мы ее знаем». Тем не менее, президент утвердил его.[97]

А в Москве засекли это натовское учение и решили, что происходит подготовка к нанесению ядерного удара. Советские войска тоже были приведены в состояние боеготовности, и в ГДР переброшены стратегические бомбардировщики с ядерным оружием.[98] Несколько дней спустя маршал Устинов заявил, что обращает на себя внимание опасный характер маневров, проводимых в последние годы США и НАТО. Они характеризуются широким размахом и «становится все более трудно отличить их от действительного развертывания вооруженных сил для агрессии».[99]

В этой обстановке достаточно было одного неверного движения, чтобы случилось непоправимое.

 

«Добить! Добить!…твою мать!»

 

На Камчатке было раннее утро 1 сентября, в Москве еще поздний вечер, а в Вашингтоне день 31 августа 1983 года, когда американские службы прослушивания эфира в Японии и на Аляске засекли какие-то странные переговоры советских военных.

Кто-то грубым мужским голосом, очевидно генерал, кричал:

— Я тебя… твою мать, на гауптвахту посажу. Почему трубку не берешь?

А в ответ доносится:

— Товарищ генерал, у нас занято все.

Еще один начальник наседает:

— Прекратите балаган на командном пункте, что там за шум у вас? Повторяю боевую задачу: применить ракетное вооружение, цель 60–65 уничтожить…

Кто-то вклинивается и умоляет телефонистку:

— Мне сейчас надо, девочки, кровь из носа, туда дозвониться. Дело государственной важности, я не шучу… Ну, ладно, я заказ не снимаю, я попозже, минут через десять перезвоню, может быть, там какая неисправность или что.

А потом такой диалог в эфире:

— Титовнин, ну что?

— А пока ничего.

— А в чем дело? В захвате был, почему не сбили?

— Цель потеряли, товарищ полковник, в районе Монерона.

— Добивать, добивать. Давайте, подводите МиГ-23.

И другой пассаж, другой командир другому подчиненному:

— Мне непонятен результат. Почему цель летит? Пуск произведен, почему цель летит… твою мать? Ну что? Вы выполняете команды как тюха-матюха… твою мать. Приказ Ивана Моисеевича Третьяка должен быть выполнен во что бы то ни стало. Не дай бог, Осипович сплоховал. Добить, добить!.. твою мать!

И сплошной мат. Что это — советские военные учения на Дальнем Востоке? Или нечто из ряда вон необычное и серьезное? Американские специалисты, сидевшие на прослушке, так и не поняли. А причиной тому была спецлексика — русский мат. В Оборонном институте языков в Монтерее — аналоге нашего ВИЯКа в Москве — мата глубоко не изучали.

Много лет спустя мне довелось жить в Монтерее, что в солнечной Калифорнии, и я поинтересовался у преподавателей этого престижного военного института, как мог получиться такой недопустимый пробел в знаниях их выпускников. Ведь в те годы, не то, что сейчас, изучение Советского Союза и русского языка для них было главным.

Из разговоров выяснилась такая любопытная картина. Преподавателями русского языка в Монтерее работали русские эмигранты первой и второй волны — так называют людей, покинувших Советский Союз после Октябрьской революции и Второй мировой войны.

Но эмигранты первой волны о мате имели весьма общее представление. Седые благородные матроны считали верхом неприличия произносить такие слова, не то что обучать им. Ведь их употребляют самые низы — падшие люди. А эмигранты второй волны, хотя к мату относились уже более лояльно, но современной спецлексики просто незнали — прошло уже более 30 лет, а язык за это время сильно изменился.

В общем, подвело не знание мата. И только потом, когда обнаружилось исчезновение корейского пассажирского самолета КАЛ-007, смысл матерного диалога в эфире стал ясен. Это была команда «сбить».

 

* * *

 

1 сентября 1983 года в 6.30 утра в спальне госсекретаря Шульца в Бетшеде (Вашингтон) тревожно зазвонил телефон. Взволнованный помощник доложил, что минувшей ночью на Дальнем Востоке исчез корейский пассажирский самолет с 269 пассажирами на борту. Секретный американо-японский пост прослушивания на Хоккайдо перехватил разговор советского летчика с базой: «Цель уничтожена». Поэтому есть все основания полагать, что пассажирский самолет сбит советским истребителем.

Президент Рейган в эти дни отдыхал на уединенном ранчо у друзей в Калифорнии. Однако и там его сопровождал советник по вопросам национальной безопасности Уильям Кларк. Шульц немедленно связался с ним, но опоздал. Накануне вечером директор ЦРУ Уильям Кейси уже проинформировал его, что русские, по всей видимости, сбили корейский гражданский лайнер на Дальнем Востоке.

Первая реакция президента была весьма сдержанной:

— Билл, будем молиться, чтобы это не оказалось правдой. Но если это правда, то мы должны действовать очень осторожно, чтобы не переиграть.

Рейган пошел спать, а еще через три часа Кейси проинформировал Кларка о возрастающей вероятности того, что корейский самолет сбит русскими.

Шульц решил действовать твердо и решительно. В 10 часов 45 минут утра он сделал резкое заявление, обвинявшее советские власти в преднамеренном варварском нападении на беззащитный гражданский лайнер с пассажирами на борту. Произнося эти слова, госсекретарь уверенно играл тогда по правилам «холодной войны». Как решили в Вашингтоне, нападение советских истребителей на корейский лайнер ярко подтверждает любимый тезис Рейгана об «империи зла» и вокруг этой трагедии надо поднять пропагандистскую кампанию.

Позднее в своих мемуарах Шульц напишет, что поспешил и не осознал тогда, что ни он, ни президент не обладали всей полнотой информации. Только на второй день ЦРУ и Национальное агентство безопасности признали, что советские летчики действительно могли принять вторгшийся в их воздушное пространство гражданский «боинг» за военный разведывательный самолет.

Однако и это была не вся правда. Произнося свою знаменитую речь, в которой он обвинял Советский Союз «в нападении с целью убийства», президент Рейган дал прослушать для вящей убедительности пленку, где русский летчик произносит знаменитые слова — «цель уничтожена». Но не была озвучена та часть записи, из которой было видно, что летчик неоднократно пытался связаться с «боингом» по радио, но ответа почему-то не получил. Он сделал также несколько предупреждающих выстрелов, и опять никакого эффекта — самолет продолжал свой роковой полет над советской территорией. Как потом оказалось, президенту Рейгану намеренно предоставили неполную и выборочно отредактированную запись перехвата переговоров советского летчика.

В общем, как горько заметил один из знатоков этого печального дела Сеймур Херш, «пугающая ирония в том, что президент Соединенных Штатов, опираясь на неточную и сбивающую с толку информацию, обвиняет во лжи другую сторону»

И еще один вопрос, который до сих пор остается без ответа. Как могло случиться, что американские службы ПВО проглядели столь значительное отклонение корейского лайнера в сторону от международной трассы и не предупредили его об этом? Если они действительно ничего не заметили в ту ночь, то это, по словам американского журналиста Д. Пирсона, «самый страшный сбой американских систем раннего предупреждения и связи, командования, управления и разведки за всю историю Соединенных Штатов».

А может быть, эти службы приняли решение рискнуть жизнью 269 человек, чтобы не упустить уникальную возможность получить разведывательную информацию о советской системе ПВО Дальнего Востока? Ведь если советские летчики собьют этот самолет, то вся вина ляжет на Советский Союз.

Что же, и такой разворот событий вписывается в логику ведения «холодной войны». Но это, разумеется, не снимает ответственности с Советского Союза за гибель людей.

 

Как это случилось

 

31 августа корейский пассажирский самолет КАЛ-007 совершал обычный рейс Нью-Йорк — Анкоридж на Аляске — Сеул. По каким-то неизвестным до сих пор причинам он сбился с курса на 500 км и в течение нескольких часов летел над Камчаткой и Сахалином.

Почему и как «боинг» оказался над Сахалином по-прежнему остается загадкой. Компьютерное моделирование полета, проведенное Международной организацией гражданской авиации (ИКАО), показывает следующую картину. Через три минуты после взлета из аэропорта Анкоридж был включен автопилот, и самолет взял курс, который потом не менялся, хотя согласно плану полета он должен был меняться в девяти пунктах. Исправные навигационные системы показывали экипажу боковое отклонение вправо от трассы. Но летчики никаких мер по корректировке маршрута не приняли.

Почему? Ответа на этот вопрос нет. Единственная версия, высказываемая ИКАО в предположительном порядке, состоит в том, что членам экипажа «боинга» в предшествующие недели пришлось много летать, пересекая по нескольку раз часовые пояса с огромной разницей во времени. В результате у них оказались ослабленными внимание, сосредоточенность и способность адекватно оценивать ситуацию. Рутинные операции вроде сверки показаний приборов показались им необязательными.

Что ж, может быть и так, хотя все это трудно укладывается в голове. Корейские летчики, участвовавшие в комиссии ИКАО, признали, что так летать нельзя, потому что так не летают.

Но как бы там ни было, а 1 сентября утром в 4 часа 51 минуту по камчатскому времени советские радары на Камчатке засекли корейский «боинг». Он был обозначен тогда как цель за номером 60–65. На запросы «цель» не отвечала, но упрямо двигалась в направлении государственной границы СССР. Дежурные службы ПВО идентифицировали ее сначала как американский самолет-заправщик КС-135, а потом как самолет-разведчик РС-135.

Но вот что интересно. Часом раньше те же радары обнаружили и сопровождали цель за номером 60–64, которая маневрировала севернее острова Карагинский и на запросы тоже не отвечала. Это действительно был самолет-разведчик США РС-135. Позднее министерство обороны США признает, что этот самолет вел наблюдение за советскими ракетными испытаниями и деятельностью сил ПВО на Камчатке по программе «Кобра Дейн».

В какой-то момент оба самолета были всего в 75 милях друг от друга. На языке профессионалов, они сблизились до полного слияния их отметок на экранах советских радаров и около 10 минут летели рядом. Затем один из самолетов развернулся и взял курс на Аляску. Другой продолжал полет в сторону Камчатки.

В 5 часов 30 минут этот самолет вошел в воздушное пространство Советского Союза. Небо над Камчаткой было закрыто густыми и плотными облаками. В Москве был поздний вечер 31 августа. В Вашингтоне — день.

Командующий ПВО Дальневосточного округа генерал Каменский доложил в Главный штаб ПВО в Москве, что американский военный разведчик нарушил воздушное пространство Советского Союза. Из Москвы последовал ответ: постарайтесь посадить этот самолет, а если не удастся, действуйте в соответствии с инструкцией.

Дальнейшие решения принимались уже на Дальнем Востоке. Незадолго до этого, в апреле американский разведчик действительно пролетел над Курильскими островами, и служба ПВО Дальнего Востока получила нагоняй, что проспала шпиона. Теперь местные командиры решили отличиться.

На перехват нарушителя взлетели истребители-перехватчики. Но опять безуспешно. На их сигналы и предупреждения он просто не реагировал и через полчаса ушел из советского воздушного пространства. Однако держал курс прямо на Сахалин.

Поэтому с командного пункта ПВО Дальнего Востока на командный пункт 24-й дивизии ПВО на Сахалине поступил такой приказ:

«Опознать цель. При нарушении ею государственной границы действиями истребителей принудить к посадке. При отказе выполнить команду „уничтожить“».

Теперь в воздух поднялось десять истребителей: четыре МиГ-21, два МиГ-23 и четыре Су-15. Вскоре командиру одного из истребителей-перехватчиков СУ-15 подполковнику Осиповичу «повезло». Перед ним оказалась цель — огромный самолет, который, казалось, не обращал никакого внимания на маленький и назойливый, как муха, истребитель. Он не крался в ночном небе, как подобает шпиону, а нахально летел вперед в советском воздушном пространстве. Летчику хорошо был виден его силуэт и мигающие габаритные огни. Тем не менее, у Осиповича не возникло мысли, что перед ним гражданский лайнер. Проблема была в том, вспоминал он много лет позднее, что советские летчики никогда не изучали гражданские самолеты, принадлежащие иностранным компаниям.

Осипович дал несколько предупредительных выстрелов, вынуждая самолет совершить посадку. Нарушитель не реагировал и, как показалось советскому летчику, вероятно, не заметил их. В этот момент через гвалт в эфире к Осиповичу пробился приказ «уничтожить цель». Его дал командующий Дальневосточным округом генерал И. М. Третьяк.

Осипович пустил две ракеты по самолету, но тот не развалился на куски, а взмыл вверх и исчез. Одна из ракет прошла мимо цели, а другая взорвалась вблизи самолета и вывела из строя систему управления. Корейский «боинг» начал быстро снижаться. Нет, он не падал, а скорее планировал, хотя и с возрастающей скоростью по спирали. И только примерно через 12 минут врезался в море.

Однако в Москве, в отличие от Вашингтона, не стали беспокоить советское руководство такими пустяками. Насколько мне удалось выяснить, члены Политбюро об уничтожении корейского «боинга» узнали уже постфактум. Но Устинов, Андропов и Огарков об этой операции знали и ее не отменили. Правда, они были убеждены, что имеют дело не с пассажирским самолетом, а с американским разведчиком, который преднамеренно залетел в советское воздушное пространство.

 

Чей палец на спусковом крючке?

 

Печальная история с корейским лайнером, как в зеркале, высветила катастрофические изъяны боярского правления Советским Союзом, когда острейшие проблемы общегосударственного значения решались келейно одним ведомством. Возникал законный вопрос: чей же палец лежит на спусковом крючке в Советском Союзе?

Но не эта проблема обсуждалась в Москве 1 сентября 1983 года. Другое волновало советских руководителей — сказать или не сказать правду, что это Советский Союз сбил пассажирский «боинг». Причем то, что происходило тогда в Москве, нельзя назвать таким благозвучным словом как «обсуждение». Устинов просто грозно цыкал на всех: «Нужно молчать! Американцы все равно ничего не докажут. Зачем же нам на себя грех брать, что, у нас мало других забот?»

Андропов только что лег в Кунцевскую больницу. Ну, а Громыко, верный своему жизненному кредо «не высовываться», спорить с Устиновым не стал. Лишь один человек попытался пробиться через эту глухую стену лжи и абсурда. Это был Георгий Маркович Корниенко. Но лучше ему слово:

«Мне было дано указание принять участие в отработке первого сообщения ТАСС, смысл которого сводился к тому, что в Советском Союзе ничего не знают о пропавшем самолете. Я попытался убедить Громыко в неразумности и пагубности такой линии поведения, но мои рассуждения были пресечены ссылкой на то, что характер этого сообщения уже согласован с Андроповым. Для меня оставалось одно — позвонить ему по телефону в больницу, где он в те дни находился. Из разговора с Андроповым чувствовалось, что он и сам был склонен действовать предельно честно. Но он ссылался на то, что против признания нашей причастности к гибели самолета «категорически возражает Дмитрий» (Устинов)».

Андропов тут же, не отключая телефона, по которому шел разговор, связался по другому каналу с Устиновым и стал рассказывать ему аргументы, приведенные Корниенко. Но тот, не стесняясь в выражениях в его адрес, посоветовал Андропову не беспокоиться — все будет в порядке, никто никогда ничего не докажет. На это Андропов ответил:

— Вы там, в Политбюро, все-таки еще посоветуйтесь, взвесьте все.

Корниенко он велел прийти на Политбюро и изложить там свои замечания. Волнуясь, Георгий Маркович стал убеждать Генерального секретаря, что при нынешних радио-технических и прочих возможностях наивно рассчитывать, что никто ничего не докажет, как полагает Устинов. На это Андропов ответил:

— Вот ты все это и скажи на заседании, — и закончил разговор.

Заседание Политбюро состоялось на следующий день, 2 сентября, и вел его Черненко.[100] Первым пунктом значился вопрос «о нарушении южнокорейским самолетом воздушного пространства СССР 31 августа 1983 года». Устинов выступил в резкой агрессивной манере.

— Могу заверить Политбюро, — заявил он, — что наши летчики действовали в полном соответствии с требованиями воинского долга. Наши действия были абсолютно правильными. Вопрос состоит только в одном — как лучше сообщить о наших выстрелах. Может быть постепенно давать сообщения в нашей печати? Но дрогнуть нам нельзя. Дрогнуть — это значит дать возможность кому угодно летать над нашей территорией.

Его тут же поддержал Председатель КГБ В. М. Чебриков и, как ни странно, провозвестник грядущей перестройки М. С. Горбачев. Да и остальные члены и кандидаты в члены Политбюро сделали это с той или иной степенью энтузиазма. Только Громыко, Гришин и Тихонов говорили: нельзя отрицать, что наш самолет стрелял и корейский лайнер сбит. Однако и они согласились, что об этом нужно сообщать в печати «постепенно». Аргументы Корниенко остались незамеченными. Правда, Громыко задал несколько уточняющих вопросов, чтобы показать некое сомнение в правильности принимаемых решений. Но и он прямо не возражал, только заметил, что США используют инцидент с корейским самолетом для того, чтобы отвлечь внимание мировой общественности от мирных советских инициатив.

В результате 2 сентября появилось несуразное Заявление ТАСС, смысл которого сводился к тому, что в Советском Союзе знать не знают, что в его воздушном пространстве сбивают самолеты. После этого еще несколько дней продолжался невнятный лепет насчет того, что пролетал кто-то, но после принятых мер удалился в сторону моря. Разумеется, как и предвидел Корниенко, такое заявление лишь подстегнуло уже развернувшуюся во всем мире кампанию с осуждением действий Советского Союза.

 

Вместо эпилога

Громыко кормить не будут

Неделю спустя после нападения на корейский «боинг», состоялась встреча Громыко и Шульца в Мадриде. Она была приурочена к окончанию марафонского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), продолжавшегося в испанской столице почти два года. По первоначальному замыслу свидание двух министров должно было наметить первые шаги к улучшению советско-американских отношений, и прежде всего в диалоге по ракетам межконтинентальной и средней дальности. Если это удастся, то поздней осенью могут состояться переговоры между Андроповым и Рейганом.

Все поломал злополучный инцидент с корейским «боингом». На заседании Национального совета безопасности 2 сентября долго обсуждался вопрос, нужна ли вообще эта встреча в Мадриде. Министр обороны США Уайнбергер и другие предлагали ее отменить. Шульц, однако, настаивал на ее проведении. «Разговор надо вести, — убеждал он, — хотя бы для того, чтобы выразить прямо нашу точку зрения на все это». Как ни странно, его поддержал президент Рейган. Компромисс был достигнут на том, что встреча состоится, но кормить Громыко ланчем не будут. А разговор с ним ограничат только тремя темами: корейский лайнер, права человека и невыполнение Советским Союзом соглашений по разоружению.

В Москве тоже были сомнения: а зачем эта встреча? Причем шли эти сомнения от самого Громыко, который чувствовал, что разговор с Шульцом будет острым и неприятным, еще неизвестно, чем он закончится. Однако Устинов отнесся к этому полувопросу-полупожеланию безразлично, а Андропов сказал:

— Встречаться надо. Пусть американцы, если хотят, рвут связи. На них вся вина тогда ляжет. Но линию в Мадриде занять твердую.

Громыко по своему обыкновению спорить не стал. В Мадриде, как и было предусмотрено программой, поехал в резиденцию американского посла. Она была расположена высоко на холмах, с которых открывался прекрасный вид на испанскую столицу. Время приближалось к обеду. Ярко светило солнце. На лужайке перед виллой собралось больше 200 корреспондентов.

Однако Щульц, вопреки принятой протокольной практике, встречать гостя у дверей не вышел. Чистым оказался и стол, где должна была состояться встреча, хотя раньше планировалось устроить ланч. Ни чашки кофе, ни стакана с водой, ни даже карандашей и бумаги, пусто было на столе. Таким способом американцы хотели выразить неудовольствие советским поведением.

Но Андрей Андреевич и ухом не повел. Только еще плотнее сжал губы и насупился.

Шульц холодно пригласил его в маленький кабинет, стилизованный под библиотеку, для беседы один на один. Там сразу же без дипломатических реверансов заявил, что хочет обсудить ситуацию с корейским лайнером и освобождением советского диссидента Анатолия Щаранского. Громыко набычился и заявил, что обсуждать такие темы не будет — это внутренние дела Советского Союза. Шульц тоже напрягся и заявил, что намерен обсуждать только эти два вопроса — у него имеется на сей счет указание президента. На что Громыко тут же резонно отозвался:

— Поручение, которое дано Вам как госсекретарю, не обязывает меня как представителя другого государства следовать указанию американского президента. Ведь не будете же вы обсуждать эти вопросы сами с собой?

Через несколько минут с багровыми от злости лицами Шульц и Громыко вышли из посольской библиотеки и присоединились к советникам, сидевшим за пустым обеденным столом. Но и там дискуссия пошла в том же духе. Громыко говорил, что уже разъяснил на приватной встрече — он не намерен обсуждать эти вопросы, и, если Шульц настаивает, нет смысла продолжать дискуссию. Как бы в подтверждение своей решимости министр собрал свои бумаги и встал, чтобы уйти. Шульц тоже резко поднялся и направился к двери. На какое-то мгновение сложилось впечатление, что большой и грузный Шульц хочет преградить ему путь. Но госсекретарь распахнул дверь и резко бросил:

— Если Вы собираетесь уйти, прекрасно, — идите.

Но Громыко не ушел, а продолжал говорить, расхаживая по комнате. В течение нескольких минут они обменивались с Шульцем резкими выпадами. Каждый настаивал на своем и не хотел слушать другого. Наконец согласились — пусть каждый говорит, что хочет. Громыко сел и начал излагать позицию Советского Союза о предотвращении катастрофы ядерной войны. Шульц сидел с угрюмым видом и молчал. Когда Громыко закончил, госсекретарь США стал говорить о неспровоцированном советском нападении на беззащитный корейский лайнер. Теперь молчал Громыко. Так продолжалось два часа.

Позднее Громыко скажет:

«Пожалуй, это была наиболее острая беседа из всех тех, что за многие годы мне довелось вести с четырнадцатью госсекретарями США».

Из Мадрида Громыко вернулся в мрачном настроении. Он долго расхаживал по своему огромному кабинету, а потом произнес:

— Надо что-то предпринять… Иначе все покатится под откос.

Действительно, все катилось под откос в том тревожном сентябре. Советско-американские отношения были обострены до крайности. Громыко впервые отменил свою поездку в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, которую он совершал каждый год в течение своего долгого пребывания на посту Министра иностранных дел СССР. В тот же день президент Рейган снова выступил с серией резких речей, обвинявших Советский Союз.

Андропов ответил еще более резко. США, по его выражению, стали «страной, одержимой невиданным милитаристским психозом», а Рейган был обвинен в «крайнем авантюризме».

«Если кто-то питал иллюзии относительно возможности эволюции в лучшую сторону политики нынешней администрации, то недавние события рассеяли эти иллюзии раз и навсегда… Администрация Рейгана заходит так далеко в своих имперских амбициях, что начинаешь сомневаться, располагает ли Вашингтон тормозами, способными удержать ее от пересечения черты, перед которой должен остановиться любой трезвомыслящий человек»

Папа Иоанн Павел II прокомментировал это так: «Послевоенная эра вступает „в новую предвоенную фазу“».

Одно светлое пятно. В Мадриде удалось договориться тогда о созыве Конференции по разоружению в Европе. Первый этап ее, посвященный выработке мер доверия и безопасности на европейском континенте, должен был состояться в Стокгольме. США косо смотрели на эту конференцию — они считали, что конференция нужна Советскому Союзу как трибуна для обвинений США в размещении своих ракет «Першинг» в Европе. Но Западная Европа смотрела на нее по-другому. В период резкого обострения советско-американских отношений ФРГ и Франция решительно высказались за проведение конференции, чтобы приглушить накал страстей и проложить новый канал переговоров по обеспечению безопасности, в котором участвовали бы не только Советский Союз и США, но и Европа.

 

Немного от себя

 

В сентябре 1983 года я вернулся из Каира злой, усталый и больной. Больше недели болтался по Ближнему Востоку, утрясая всякие дрязги, и к тому же умудрился схватить простуду. Самолет летел в Москву всю ночь с долгими посадками и, как всегда, опаздывал. Поэтому только под утро я добрался до дома. Это было в субботу. Над Москвой вставало солнце, и я свалился с намерением спать, спать, хоть до позднего вечера. Но в 9.30 утра меня разбудил требовательный звонок телефона. На проводе был В. Г. Макаров, старший помощник Громыко, по прозвищу Василий Грозный.

— Ты чего прохлаждаешься? Курорт себе устроил. Давай быстро сюда. Тут тебя уже обыскались, «сам» вызывает.

«Сам» — это Громыко. Поэтому я быстро собрался и через час был в кабинете министра. Лицо его было, как всегда, непроницаемо, уголки губ опущены чуть вниз. Ни улыбки, ни теплоты, ни приветливости, — в общем, его обычная манера.

— Гринеуску, — произнес он мою фамилию с легким белорусским акцентом. — Вы почему задержались? Мы вас ждали еще в четверг.

— Андрей Андреевич, я болен. Всю ночь не спал — летел в Москву. Вы меня позвали, чтобы только спросить это? Вы же знаете арабов…

— Успокойтесь, молодой человек, — прервал он меня. — Разумеется, я позвал Вас не за этим. Мы думаем послать Вас в Стокгольм главой советской делегации на Конференцию по разоружению в Европе.

Все еще не остыв, я спросил:

— Могу я подумать над этим предложением?

— Конечно, молодой человек. Мой совет вам — думайте всегда, думайте основательно и не спешите действовать. Только учтите, что Политбюро приняло решение о вашем назначении.

Из кабинета Громыко я вышел обескураженным.

— Ну что, вставил он тебе арбуза? — спросил меня насмешливо Макаров. — Теперь, поди, весь день косточки выковыривать будешь?

— Да нет, — ответил я и рассказал о новом назначении.

— Ну ты даешь, — изумился Макаров. — Надо же так повезти — с Ближнего Востока в Европу. Такого я и не припомню. Ты у нас самый везучий дипломат года.

Ближний Восток, Азия, Африка считались в МИДе задворками, а привилегированной была служба в Европе, Соединенных Штатах и международных организациях.

После этого я пошел посоветоваться с Георгием Марковичем Корниенко. Он был моим непосредственным начальником, первым заместителем министра, курирующим отношения с Америкой, разоружение и ближневосточные дела.

В МИДе Корниенко считался одним из самых работящих и в то же время одной из самых светлых голов. Громыко мог спокойно заниматься большой политикой, отправляться в далекие зарубежные вояжи, а министерский воз уверенно, без рывков и криков тащил на себе Корниенко. Он не уходил от ответственности. Просиживал в министерстве день и ночь и требовал того же от других.

Работать с ним было хорошо. Задания давал четко, ясно и кратко. Этого же он требовал от других. Когда кто-нибудь начинал говорить длинно, витиевато и путано, — а в МИДе была школа, которая учила, что именно так должен изъясняться дипломат, — глаза у Георгия Марковича делались сонными, лицо заострялось, а кончики губ ползли вниз, и он начинал задавать острые злые вопросы. Если и дальше шла путаница, он отсылал юлящего дипломата проработать вопрос до полного прояснения сути дела. Меня он огорошил:

— Андрей Андреевич изволил пошутить. Решения Политбюро о Вашем назначении не было. Но оно обговорено с Андроповым, и инициатива, похоже, идет от него. Мой совет Вам — не отказываться. На горячей ближневосточной сковородке вы просидели десять лет — вполне достаточно. Дело Вам поручается новое, интересное и очень ответственное. Похоже, что скоро из всех переговорных направлений останется только Стокгольм. Так что скучать Вам не придется.

Начиналась новая жизнь — новые дела…

 

 

 

 


Источник: | Оцените статью: 0

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария



Наш архив