Это был до войны санаторий, с очень красивой территорией. Не доходя санатория был большой фонтан, который в то время уже не действовал, кругом красивые аллеи. Спуск к Бугу был по ступенькам. С главного спуска было 100-120 ступенек, точно не помню. В здании было три этажа. Нас загнали на второй этаж, в палату, где в санатории в мирное время отдыхали по три человека. Нас в этой палате расположилось аж сорок.

Наша семья состояла из пяти человек, семья Йоселя Краснера — тоже: старик, три дочери и брат. Женя Вулихшер с мамой и маленьким ребенком. Лиза Гринберг с двумя маленькими детьми-близнецами, ее мать и отец — старики, еле на ногах держались. Лиза жила в Ленинграде, а в это лето она приехала в гости к своим старикам в Тульчин и вместе с ними попала в лагерь. Еще в этой палате была семья Маряси Бельзер: ее муж, маленький ребенок и два старика. И еще три семьи — это еще 12 человек. Фамилии их не помню. Две семьи были из Брацлова, а одна — из Тростянца.

Мы расположились на полу, спали в чем были одеты. Ночью невозможно было повернуться, такая теснота. Палата была узкая, даже ноги невозможно было вытянуть, прохода не было. Если комуто приходилось ночью вставать, то наступали друг на друга. В палате было холодно, в ту зиму стояли лютые морозы. Жизнь становилась сущим адом.

Тульчинское гетто по сравнению c концлагерем «Печера» нам казалось земным раем. За пару месяцев этот санаторий невозможно стало узнать. Евреи голодали, замерзали, воды не было. Чтобы достать воду, надо было спускаться по сотне ступенек вниз к Бугу. Ступеньки были замерзшие, заледенелые. Часто ослабленные, истощенные узники скатывались по этим ступенькам вниз и больше не поднимались. Началась повальная эпидемия тифа. Сотни евреев умирали от тифа, от голода и грязи. Нас, женщин, девушек, подстригли наголо, и мы стали похожи на чертей.

Были в лагере Печера полицаи: Сметанский, Семеренко, Ружило, начальник полиции Кабенец, завхоз Бринзюк. Комендант жардармерии был румын — Стратулат, не помню, или это имя, или фамилия. Заместитель коменданта был румын по кличке Лев. Он и был как настоящий лев, вечно ходил с собакой и плеткой, и в любой момент мог спустить собаку, чтобы она разорвала в клочья. Завхоз Бринзюк мог забрать любую вещь за буханку хлеба.

Лагерь был окружен высокой каменной стеной. Евреи любыми путями стали пробираться в деревню. Кто карабкался по каменной стене, кто через Буг пробирался в деревню, чтобы выпросить кусок хлеба. Но кто попадался в руки полицаям, особенно Сметанскому, тот избитый до полусмерти, карабкался по стене обратно в лагерь и до вечера умирал от голода и побоев.

Евреи пухли с голоду, полуживые скелеты выбрасывали в сарай, а потом подъезжали сани, и, как дрова, начинали грузить эти замерзшие скелеты. Кто не хотел умирать с голоду, рисковал жизнью и пробирался в деревню. Украинцы, жители деревень, помогали чем могли. Если бы не они, никто бы в эту зиму не остался в живых из печерского лагеря.

Евреи уходили в села, вокруг Печеры: Забужжье, Выгнанка, Вышковцы, Рогизно, Данькивка. Уходили и в дальние села — Бортники, Тарасовка, а иногда и через Буг добирались до Сокольца. Кому удавалось вернуться назад в лагерь, тот что.то приносил для своей семьи. Но многие не возвращались. На дорогах замерзали обессиленные и истощенные.

Помню, замерзли на дороге Маня Арбитман с подругой Ханой Гарбер, а их матери умерли с голоду, не дождавшись своих дочерей. По дороге в Печеру был забит плетками Кандьобман, он до войны работал в тульчинском сбербанке. Он лежал на дороге, и его грызли собаки, а его семья погибла с голоду. Не вернулся в лагерь и Велвел Ройтберг со своим старшим сыном. Их убили по дороге в селе Нестерварка, а дочь и жена умерли с голоду. Остался лишь младший сын, не знаю каким чудом он выжил. Сейчас он живет в Израиле.

В деревне Бортники был полицай Муха, это был настоящий изверг. Кто попадал к нему в руки, он избивал до смерти и бросал в речку. В лагере «Печера» были две сестры — хорошие портнихи из Молдавии. Измученные голодом, они ушли в село Бортники, чтобы выпросить или заработать кусок хлеба. По дороге их поймал Муха, завел в лес и обеих повесил.

Был в Бортниках подвал, под подвалом находилась резиденция начальника полиции Новаковского. Кто из евреев попадался к Новаковскому в руки, тех он сбрасывал в этот подвал, а там крысы загрызали несчастных живьем.

В эту тяжелую зиму вся наша семья переболела тифом. Не знаю, как мы тогда выжили. Вместо воды снимали замерзшие сосульки с окон и облизывали их. Еще удалось выменять последние сапоги на хлеб. Малого брата подкармливали немного соседи Краснеры, им приносили передачи из Тульчинского гетто, там оставался у них брат-ремесленник.

В эту зиму приехали из Тульчина в лагерь «Печера» врач Белецкий и фельдшер Гриценко. Это они были инициаторами, чтобы выслать тульчинских евреев в лагерь. Когда они приехали в «Печеру», то увидели эти ужасы: грязь, болезни, голод, многие узники лежали и не могли даже подняться. Каждый день вывозили из лагеря сотни замерзших скелетов. Узники от голода сходили с ума. Наша землячка не выдержала голода, полезла в сарай, где лежали на свалке трупы, отрезала у мертвеца груди, наломала во дворе прутиков и в какой.то грязной банке сварила их и съела. Но через пару дней она тоже умерла.

Белецкий и Гриценко ничем не помогли, а велели устроить карантин, чтоб ни один еврей не мог выйти по ту сторону лагеря. И тогда стали еще больше умирать.

В лагере были евреи-старосты, которые должны были смотреть за порядком. Был там староста Цимерман, врач Вишневский, который никого не жалел. Беззащитные, больные узники, которые уже не могли подниматься, естественно, ходили под себя. Этих узников врач Вишневский добивал плеткой. А когда ему говорили, молили, чтобы он так не издевался, что он, мол, врач, так у него был такой ответ: «Я не врач, а палач».

С горем и бедами, болезнями проходила зима. Потеплело. Кто оставался в живых, спускались к Бугу, обмывались, стирали последние лохмотья и опять стали пробираться в деревни. Если комуто удавалось принести из деревни фасоль или горох, то разжигали костер на улице и в котелках варили какуюто баланду. Если в то время, когда ломали прутики, чтобы сварить эту похлебку, попадался полицай, то он избивал до смерти.

Иногда, когда эта похлебка была уже готова, завхоз Бринзюк подходил и швырял ногой, и все выливалось на землю. Обезумевшие, голодные узники собирали с земли этот горох или фасоль, чтобы хоть немного утолить голод.

Цветущий санаторий «Печера» за зиму превратился в грязный лагерь. Вместо умерших, замерзших и погибших на дорогах евреев стали привозить новые партии узников из Северной Буковины, Черновцов, Бессарабии. Мест для этих узников в основном корпусе лагеря уже не было. Их загоняли в конюшни, где они постепенно вымирали.

У нас уже абсолютно ничего не оставалось из вещей, чтобы поменять на хлеб, и мы падали в обморок от голода. Тогда моя мать стала рисковать жизнью, искать всякие пути для выхода в деревню, чтобы только спасти нас от голодной смерти. Много раз она возвращалась побитая, но кое.что приносила нам. Но вот как-то наступил один день, когда из лагеря никто не мог уйти, на каждом углу была выставлена охрана.

Наша семья была на грани голодной смерти. И вот появляется в лагере полицай Сметанский и спрашивает хорошую портниху. Никто даже не осмелился ему что-то ответить или посмотреть в его сторону. Но моя мать, видя, как мы голодаем, подошла к Сметанскому и сказала, что она портниха и согласна пойти к нему работать. Мать ушла к нему домой, мы все считали, что она больше не вернется и мы все пропадем.

Мама проработала у этого изверга целую неделю. Ее, конечно, кормили и кое-что передавали нам в лагерь. Когда она закончила работу, Сметанский дал ей кое-что из продуктов и проводил обратно в лагерь. Както в один морозный день мать с соседкой по палате решили добираться до Тульчина, чтобы выпросить у наших соседей что-то из старой одежды. Но в Тульчине в гетто их никто в квартиру не пускал. Пока они бродили по гетто, их поймали полицаи и отвели в полицию. Там начальник полиции Стоянов их избил как следует и велел убираться в «Печеру». По дороге их заметили местные жители — украинцы и вынесли им кое-что из старой одежды. Указали им окольные дороги, и они еле добрались назад в «Печеру».

В нашей палате старик Краснер по утрам вставал, надевал свою молитвенную одежду — талес и молился Богу. Молился он утром и вечером, каждый день, но его молитвы, видно, до Бога не доходили. Троих его дочерей и сестру немцы забрали на работу и там убили. В нашей палате в живых осталось 13 человек из сорока.

В лагере было несколько семейств из привилегированных. Староста лагеря — Цимерман, Поля Зельцер — она была переводчицей у коменданта. Поля была очень красивая женщина, из Северной Буковины, хорошо знала румынский язык. Замкоменданта лагеря был с ней в очень хороших отношениях. Эти три семьи жили в домиках возле самых ворот лагеря. Они не голодали, у них хватало еды, и жили они в чистоте, никому не сочувствуя.

В это лето 1942 года стали доноситься в лагерь страшные вести. Жителей Печеры и окрестных сел стали сгонять копать ямы. Кто говорил, что ямы копают для евреев и что скоро начнется погром. Но толком никто ничего не знал. Жили в страхе и в каких-то ожиданиях.

В лагере были и новорожденные дети. В «Печере» родился ребенок у моей тети, маминой сестры. Старшие дети моей тети Фрейды уходили в деревню и выменивали последние вещи, чтобы прокормить мать с малышом. Каждый карабкался, кто как мог, чтобы выжить. Не многим удалось бежать в город Бершадь, там было гетто.

И вот настал тот черный день. В лагерь ворвались эсэсовцы на машинах и стали плетками выгонять всех евреев из палат на улицу. И кричали, что, мол, все уже для вас готово. О том, что должны были приехать эсэсовцы, знал румынский комендант, но он не знал, в какой именно день. Поля Зельцер с семьей, и еще две семьи успели спрятаться в деревне, но своего дядю, старого Зельцера, она даже не предупредила.

Многие евреи стали прятаться в кустах, в подвалах. Но тех, кто прятался, немцы расстреливали на месте, а потом стали сортировать узников: кого по одну сторону — тех на работу забирали, а кого по другую — тех должны были везти убивать. Маленьких детей эсэсовцы выдирали из рук матерей, хватали за ручки, за ножки и расстреливали в упор. Моя тетя, чтобы не видеть таких ужасов, оставила ребенка в кустах. Нас поместили на пяти машинах. Я попала одна на машину, где было полно узников. Все стояли на машине, битком набиты. Мой отец попал на другую машину. Машины двинулись, нам сказали, что мы едем на работу. Узников, которые остались в лагере, выстроили в колонну и должны были везти убивать.

В это время комендант жандармерии Стратулат находился в районном центре, в Шпикове. Когда немцы приехали совершать погром, заместитель коменданта сразу позвонил Стратулату в Шпиков. И тот сразу приказал кучеру гнать свой выезд с лошадьми в Печеру. Когда Стратулат подъехал к воротам лагеря, лошади были мокрые от такой погони. Колонны узников уже должны были выходить из лагеря, но Стратулат остановил немцев и сказал им, что должен позвонить главнокомандующему Антонеску.

Через несколько минут он сказал немцам, что тех евреев, которые уже уехали, он не вернет назад, а этих узников убивать на румынской стороне не даст. И немцы тут же уехали, а комендант стал кричать евреям: «Идите в лагерь, кричите, плачьте и молитесь Богу, что вы остались живы». Если бы он промедлил еще минут десять, то все узники «Печеры» были бы убиты.

Все стали плакать, молиться и опять возвратились в лагерь. Моя тетя пошла за ребенком, которого она оставила в кустах, но он уже был неживой. После этого налета немцев грудных детей в лагере почти не осталось. Моя мать с двумя детьми (младшему тогда было два с половиной года, а другому — 12) вернулась назад в лагерь, в свою палату. Из нашей палаты забрали к немцам на работу 12 человек: меня, моего отца, Дору Краснер с мамой, Гедаля Краснера, трех дочерей Йоселя Краснера — Иту, Бетю, Молу, сестру Краснера — Бобу, Лизу Гринберг и еще двух девушек из Тростянца. У Лизы Гринберг в «Печере» остались старики, мать и отец, и двое маленьких детей.близнецов. Старики не имели чем кормить детей. Дети высохли, как скелетики, и их, еще полуживых, выбросили в комнату для мертвецов. Спустя месяц и старики поумирали мучительной голодной смертью.

В той машине, куда меня впихнули, оказались моя школьная подруга Муся Рабинович, ее тетя Сурка и дочь Таня, и еще одна моя землячка — Рая Сандлер. На окраине Печеры машины остановились. Немцы делали перекур. В то время мой отец спрыгнул со своей машины и хотел попасть на машину ко мне, но эсэсовец тут же его пристрелил. Машины двинулись дальше, все разъехались по разным лагерям. Это был конец лета 1942 года.