Я, Аркадий Глинец, родился и вырос в многодетной семье Симхи и Фейги Глинец в городе Могилеве-Подольском, что на Днестре. Был я седьмым, самым младшим ребенком. Самым старшим был мой брат Мотя (Михаил), кадровый офицер Красной Армии, старший политрук. Сестры Маня и Ханна к 1941 году уже вышли замуж и родили детей, которые были чуть младше меня. Сестра Полина училась в Одесском педагогическом институте, ну а я и младшие сестры Ида и Мина были еще школьниками.
Мой отец, Симха Глинец, был инвалидом Первой мировой войны, но был он мастером на все руки. Дом наш в Стависком переулке он построил своими руками из доставшейся в наследство развалюхи. До войны, а было ему немногим менее 60 лет, он работал охранником в типографии, а мать работала белошвейкой в артели “Большевик”. Родители мои были религиозными людьми, отец два раза в день посещал синагогу, читал священные книги.
О жизни еврейского довоенного городка можно рассказать много интересного, ведь все меньше и меньше остается тех, кто помнит об этом. К сожалению, приходится констатировать, что погиб целый пласт еврейской культуры вместе с его носителями.
Я же хочу рассказать о войне, которую встретил 13-летним мальчиком, о том, как удалось выжить в тех нечеловеческих условиях. Солнечным утром 22 июня 1941 года мы с братом Мотей, который приехал в отпуск из своей части в Западной Украине, отправились на базар. Вдруг слышим объявление по радио о начале войны. Брат сразу же собрался и тут же уехал к себе в часть, которая находилась в Западной Украине. Больше его никто из нас не видел и не слышал. Где он погиб и как, нам так и не удалось узнать.
Мы же попытались эвакуироваться на Восток, но, к сожалению, немцы продвигались слишком быстро и нам не удалось уйти далеко. Отец с матерью, сестра Хана с сыном добрались до районнного центра Черневцы. Вскоре из Слободы Ярышевской, где мы находились некоторое время, присоединились к ним сестры Мина, Ида и я.
21 июля 1941 в местечко вошли немцы, которые тут же показали свое истинное лицо. Спустя всего несколько дней после начала оккупации немцы сбросили в речку Мурафу с высокого деревянного моста 13 евреев-заложников. В них стреляли на лету, а потом добивали на речных порогах. Затем фашисты ворвались в синагогу, из книг устроили костер, а священные свитки Торы бросили на землю, раскатали их до реки, стали топтать их и рвать, даже мочились на них. Я это очень хорошо помню, так как домик, где мы жили, стоял у воды, возле самой синагоги.
Первыми из нашей семьи погибли сестра Маня с 5-летней дочкой Бэллочкой. К началу войны они жили в Ямполе, на родине ее мужа (в довоенное время он преследовался советскими властями за принадлежность к сионистской организации и одно время даже скрывался у нас в погребе). Евреев Ямполя немцы согнали вначале в село Жабокричи Крыжопольского района Винницкой области, а затем их всех расстреляли. Очевидцы рассказывают, что несчастных жертв загнали в подвал и расстреляли сверху из пулеметов, а затем оставшихся в живых забросали гранатами. Но еще несколько дней раздавались стоны с места расстрела.
Вскоре немцев сменили румынские оккупационные власти и нам удалось вернуться домой в Могилев-Подольский. Дома и стены помогают, считали мои родители. Тридцать километров до дома мы шли пешком, шли ночью, так как после событий в Черневцах страх не покидал нас.
Дом наш оказался разрушен и разграблен. Только стали приводить его в порядок, как в августе настигла нас новая беда – наводнение. Мы, пацаны, побежали на Мойку (район города), а оттуда уже бежали назад, подгоняемые потоками днестровской воды. Лодками из затопленных районов в безопасные места нас переправляли мадьярские солдаты – и такое было, иначе все бы утонули. Через несколько дней вода спала и мы вернулись домой.
К этому времени в городе уже установилась румынская власть, функционировали украинские управа и полиция, от которых больше всего страдали евреи, составляющие преобладающее большинство населения города. 15 августа 1941 года было образованно огражденное забором из проволоки и досок гетто, в территорию которого входило 16 улиц и переулков. Взрослых румынские жандармы заставили нашить слева желтые шестиконечные звезды, обшитые по краям черными нитками.
Рынок входил в пределы гетто, там даже были центральные ворота – вход в гетто. Вскоре на этих воротах появилось объявление на украинском языке, я на всю жизнь запомнил его: “Спочатку купляють люди, а потiм жиди”. На базар обитателям гетто разрешали выходить два раза в неделю только после 12 часов дня, покупали, что оставалось. Однажды с задней стороны рынка с машины за советские червонцы продавали ведрами помидоры и огурцы, я пристроился в эту очередь, зажав деньги в руке. Протягиваю их продавцу, и вдруг возглас:”Та це ж жиденя!” - и на мою голову, раня больше чем камни, посыпались овощи.
Осенью взрослых мужчин и подростков, жителей гетто, стали гнать на работу, строили деревянный мост через Днестр, вместо разбомбленного советской авиацией. Под конвоем жандармов и полицаев они с берега, по пояс в студенной воде, таскали тяжелые камни для котлованов под мостовые опоры-“быки”. Мало кто выжил из тех, кто строил этот мост. Заболел и умер от жестокой простуды мой дядя Иосиф Дышер.
Мой двоюродный брат Герш (Григорий) Штаркман вместе со своим другом Кантером пытались убежать от этого кошмара. Но в районе села Озаринцы по дороге на село Коневая их перехватили каратели, заставили вырыть самим себе могилу. Велели раздеться. Когда кузен и его друг замешкались со снятием ботинок им отрубили ноги, а затем живьем закопали в могилу.
Осенью 1941 года в город стали пригонять бессарабских евреев. Их десятками тысяч гнали через Днестр. Часть размещали в лагере в с.Сказинцы, а часть в Могилеве-Подольском. Скученность и теснота были страшные. Грязь, голод, не замедлили появиться и болезни, так как у многих были вши. Особенно свирепствовали тиф и дизентерия.
У румынских евреев было одно неоспоримое преимущество по сравнению с нами – они знали румынский язык. В конечном итоге их комитет смог подкупить оккупационные власти и гетто постановили расселить за счет местных евреев. Узников гетто стали вывозить в Печорский концентрационный лагерь, что в Тульчинском районе Винницкой области. Еврейская полиция, которая отвечала за внутренний порядок в гетто, составляла списки, формировала печерский транспорт.
В июле 1942 г. нашу семью в числе первой партии из 500 могилевчан под конвоем погнали до станции Немия (всего 5000 евреев Могилева-Подольского были угнаны в Печорский концентрационный лагерь), затолкали в товарные вагоны, около 100 человек в каждом. Ехать то всего ничего, но везли нас несколько дней. Стояла июльская жара, вагоны не открывались, смрад, люди задыхались, теряли сознание, умирали, ведь среди нас было много больных, стариков, детей.
Выгрузили нас на ст.Рахны и 10 км гнали пешком до Шпикова. Больных и стариков везли на подводах. В Шпикове переночевали в какой-то заброшенной конюшне. В эту ночь бандиты из местного населения жестоко избили нас и ограбили при полном бездействии и потворстве охраны. Утром нас погнали этапом из Шпикова до Печеры. Колонны несчастных изгнанников двигались 20 км подольскими дорогами от местечка к местечку и дальше – к острову смерти.
Когда нас пригнали в Печеру, я увидел людей, похожих на живые скелеты. Это были тульчинские, брацлавские, шпиковские евреи – они здесь находились еще с осени 1941 г. Вокруг только и было слышно: “Их бэйтах нор а штикалы бройт, ротывэт мэх” (Я прошу только кусочек хлеба, спасите меня), - и тут же схватив заветную корку хлеба, умирали, корчась в судорогах.
Нас поместили в заброшенную конюшню с дырявой крышей. Когда лил дождь негде было даже согреться и высушиться. Кормили раз в день баландой, где плавали 1-2 кусочка гнилой свеклы. У кого были ценные вещи и одежда, какое-то время обменивали их у местных крестьян на еду. Помню, каким лакомством была для нас болтушка из кукурузной муки. Но самым большим лакомством была высушенная на солнце картофельная шелуха. Однако следует отметить, что сам процесс обмена был далеко небезопасным. Очень многим это стоило жизни.
Полицейские особо свирепствовали у лагерного забора, свирепо избивая узников, намеревавшихся выменять какую-то оставшуюся вещь на кусок хлеба. Особой жестокостью отличался украинский полицай Сметанский. Многим запомнилась его кожанная плетка с металлическим наконечником и железный прут, которыми он забавлялся, избивая безоружных узников, в основном женщин, детей и стариков. Часто его удары были смертельными. В числе прочих погибла и бабушка Рейзл моей будущей жены Розы Калихман, которой он проломил голову одним ударом.
Следует отметить, что добыча воды из Буга была даже еще более опасна, чем обмен продуктов. Дело в том, что на другом берегу реки находились немцы, которые устроили себе развлечение и охотились буквально за каждым человеком, пытавшимся набрать воду из реки. Ох и много людей погибло, пытаясь добыть хоть немного воды. Но позже мы все же нашли выход. Немцы же ведь очень пунктуальны и мы старались добыть воду во время их обеда, когда они были заняты приемом пищи. Впрочем, риск оставался риском и погибнуть можно было в любую минуту.
Однажды августовским днем на территорию лагеря въехала колонна грузовиков, крытых брезентом. Из кузовов выскочили солдаты, одетые вроде как в красноармейскую форму, только на пилотках былы эмблема РОА. Это были власовцы. Они приехали из-за Буга с немецкой территории, чтобы “одолжить” у румын рабочую силу для строительства дороги близ ставки Гитлера под Винницей. Власовцы разбежались по всей территории лагеря, стали сгонять узников, избивая их на ходу, на лагерную площадку перед главным корпусом бывшего костного санатория. Началась сортировка.
Отобрали где-то 800 молодых мужчин и женщин, подростков и затолкали их в машины. Среди них оказался и я с моими сестрами Идой и Миной и наш дядя Зейдл Креймерман. Не знаю, предчуствие ли это, но я понимал, что нас везут на смерть и твердо решил бежать. Скоро представился удобный случай. Не доезжая Немирова колонна остановилась. Я подошел к одному из конвоиров, которых было по двое на каждой машине, и, скорчив гримасу, попросился “до витру”. Власовец потянул носом и пинком сбросил меня с машины. Я выждал момент, когда машины тронулись, и кинулся бегом в кусты. Раздались выстрелы, пули свистнули у меня над головой, но тут произошла какая-то заминка и колонна двинулась дальше, увозя навсегда моих сестер и дядю.
Уже после освобождения Могилева-Подольского Любовь Мееровна Калик, мать моего друга Ильи Калика, поехала в район строительства ставки Гитлера, под Винницу, чтобы узнать судьбу своей 20-летней дочери Мани, которую тогда тоже забрали вместе с нами.
Тетя Люба вернулась в Могилев-Подольский почерневшей от горя. Очевидцы, жители села Стрижавка, рассказали ей о горькой участи печорских узников, оказавшихся в той колонне. Их поместили под открытым небом на огороженном колючей проволокой участке поля между Стрижавкой и Коло-Михайловкой. Несколько месяцев они работали на ремонте и строительсте дороги. Над ними жестоко издевались, кормили один раз в день баландой и эрзац-хлебом. Молодых девушек полицаи увозили вечером для развлечений, а утром привозили обратно и гнали на работу. Глубокой осенью, когда строительство дороги было закончено, всех расстреляли. Колючую проволоку, остатки пожитков, трупы куда-то увезли, а место сравняли с землей, чтобы не осталось никаких следов.
Возвращаюсь к своему побегу. Удрать то я удрал, но что же дальше делать? Я ведь, по-существу, еще ребенок, пацан, а в лагере мои родители, сестра Хана с сыном Ленечкой. И я решил пробраться обратно в лагерь. Вечером в районе Соколецких порогов я переправился через Буг и оказался опять в лагере. Там я узнал, что в тот день когда нас увозили из лагеря, румынские жандармы и украинские полицаи зверствовали с особой жестокостью, избивали, грабили и мучали людей. На чердаке лагерной пекарни расстреляли спрятавшуюся там семью могилевчанина Эстерлиса, двоих взрослых и шестерых детей. Один из полицаев, взяв у старика Эстерлиса ценности, обещал сохранить жизнь его семье, а сам прислал на чердак другого палача, который и убил всю семью. Я видел окровавленные трупы этих людей.
От жестоких побоев сошла с ума моя тетя Этя. Полицейские жестоко избили ее палкой по голове. Ее рассудок не выдержал этого и она сошла с ума, все время плакала.
Один за другим потянулись лагерные дни, наполненные страхом, голодом, болезнями, издевательствами, смертями. Могилевские узники выменяли на продукты все, что могли. Больше уже ничего не было, питались только лагерной баландой. Не замедлил появиться сыпной тиф, нас заедали вши. Лагерная подвода ежедневно вывозила 40-50 трупов.
Рыжая лошаденка неустанно сновала между лагерем и лесным могильным рвом близ него. Жестокости полицаев не было предела. Когда одному из них в феврале 1943 г. исполнился 21 год, он и его пьяные друзья по оружию устроили ему своеобразный подарок и расстреляли в этот день 21 человека, трупы которых были просто брошены в реку Буг.
Весной 1943 года заболели туберкулезом мои родители и сестра Хана с ребенком. Мы понимали, что если мы не выберемся немедленно из этого ада, то неизбежно погибнем все. К этому времени уже появились проводники, которые небольшими группами выводили людей из лагеря. Наше спасение пришло в лице проводника, нашего бывшего соседа по Могилев-Подольскому гетто, Мони Ройзмана. Это был его третий “поход” из лагеря. Он вернулся за своими родными, но уже никого не застал в живых и взялся вывести нас.
С помощью Мони наша семья совершила побег из Печорского лагеря в апреле 1943 года. Темной ночью через калитку в каменном заборе (по-видимому Моня предварительно договорился с кем-то из румынских жандармов, их к тому времени, когда улучшилась обстановка на фронте, можно было подкупить) мы (родители, сестра Хана с сыном, т. Этя и я) вышли из лагеря, прошли через село Печору и направились в сторону Шаргорода, на Мурафу.
Дорога наша была наполнена страхом и отчаянием – пусть уж лучше убьют, но только бы не возвращаться в печорский ад. По дороге пили воду из луж, ели мороженную свеклу. Вскоре умер Леничка, пятилетний сын моей сестры Ханы, угас тихо, как свечка, только всхлипнул разочек. Земля была мерзлая и мы не могли ему выкопать могилку. Пришлось присыпать его тело листьями и ветками, сестра оторвала рукав своей кофты и привязала к дереву, чтобы был хотя бы какой-то знак, по которому она бы могла позже найти его. Мы продолжили свой путь и вскоре вернулись в Могилев-Подольское гетто. Дом наш к тому времени уже был занят другими узниками. Пришлось ютиться всем вместе в совсем маленькой комнатенке, которую нам удалось получить обратно.
В августе 1943 года я попал в облаву – угоняли могилевских узников, в основном молодежь, в Ананьевский лагерь под Одессой. Погрузили нас, человек 100, как и ранее, в товарные вагоны в Немии. Перед Котовском на наше счастье произошла какая-то авария на путях. Пока ее ликвидировали, я и мои друзья Муся Диновец и Сема Палатник воспользовались случаем и бежали из приоткрытой двери. Не стоить и говорить, что если бы конвоир бы обернулся, нас бы скорее всего настигла бы пуля. Это был мой третий побег.
И вновь я вернулся домой к родителям, так как деваться мне было некуда. В январе 1944 года от чахотки и голода умер мой отец, в феврале скончалась сестра Хана, через неделю угасла мама, а в марте умерла сестра отца - тетя Этя.
Я остался совсем один... Старики обучили меня молитве “Кадиш”. Вот и читаю я ее в память о своих близких по сей день.
Помогли мне выстоять после всего случившегося тетя Дина Штаркман, семья Калик, жившая в том же доме. Порой сам себе удивляюсь, как я нашел в себе силы жить. Вскоре после войны вернулась сестра Полина, которая прошла всю войну в медсанбате. Только она и я остались в живых из всей нашей большой семьи. Полина заставила меня учиться, сказав, что лучшей памятью для наших родителей, брата и сестер будет наша жизнь. С помощью Полины я закончил вечернюю школу рабочей молодежи и поступил в Киевский ветеринарный институт, который закончил в 1956 г. и стал ветврачом. Очень помогла мне и моя кузина Чарна Штаркман (в замужестве Голгер) и ее семья в Ямполе.
В 1955 году я женился. Моей женой стала могилевчанка Роза Калихман, семье которой также сполна досталось в это военное лихолетье. У нас есть два сына – Александр и Вячеслав, а теперь уже два внука и две внучки. Недавно мы отметили нашу золотую свадьбу. Жизнь продолжается, как и продолжается фамилия Глинец.
В 1998 г. в городе Могилев-Подольском было организовано общество малолетних узников жертв фашизма. Подобные общества созданы и в других городах Украины. Куратором этих обществ является Украинский Союз бывших малолетних узников фашизма. Благодаря работе Могилев-Подольского комитета малолетних узников жертв фашизма, возглавляемого председателем Капланом Абрамом Давидовичем, была проведена большая работа по увековечиванию памяти погибших евреев г.Могилев-Подольский и других мест. Скромная лепта в это святое дело внесена и мною. Я проработал в Могилев-Подольском комитете малолетних узников жертв фашизма с момента его основания до самого отъезда в США в январе 2002 года.
Нами были воздвигнуты памятники в городе Могилев-Подольском на улице Ставиской и на кладбище, в селе Печора в месте захоронения погибших узников, в селах Черновцы, Сказенцы, Следы, Коневая, Озаренцы, Моевка, Боровка, Ярышев (только в селе Ярышев фашисты расстреляли 355 человек 21 августа 1942 года). Обелиск установлен также на месте расстрела в с.Садовая.
Установлены мемориальные доски в городе Могилев-Подольском на улице Ставиской в том месте, где были ворота в гетто, и на автовокзале, где был перевалочный пункт в годы войны. Каждый год члены комитета совершают поездки к этим памятным местам и читают Кадиш. Все эти мероприятия проводятся за счет спонсоров - Могилев-Подольской райгосадминистрации, Могилев-Подольских городского и районного советов народных депутатов, сельских советов тех сел, где установлены памятники. Весомый вклад в это дело вносят землячества “Днестр” в Израиле под руководством Куцык Розы Ароновны и Могилев-Подольское землячество в США под руководством Б.Криштул.
Заканчивая мои воспоминания о пережитом, хотелось, чтобы люди помнили о тех страшных событиях и никогда бы больше не допустили их повторения.
