Жизнь прожить - не поле перейти

Если быть, так быть лучшим

"Друзей моих прекрасные черты"

Петр Тодоровский

В жизни Петра Тодоровского вначале была война. Затем мир. И только потом - мир кино. Но все, что рассказывает, показывает или снимает этот человек, так или иначе связано с войной. Кинематограф Тодоровского - это не масштабные батальные сцены или лихие патриотические боевики. Ему всегда был интересен человек на войне и проявление его обычных чувств в необычных, порой трагических обстоятельствах. Этот интерес доказывают фильмы Петра Тодоровского, которые смотрели миллионы людей. А те счастливцы, вроде коллектива "ОГ", которые слушали воспоминания Петра Ефимовича, смогли убедиться в том, что его цепкую память художника продолжают терзать десятки "заявок" на новые сценарии.

Был месяц май

НАША 47-я армия участвовала в штурме Берлина. Мы брали правительственный аэродром. Брали тяжело. И вдруг утром, после круглосуточных боев, наступила тишина. Нам просто не верилось. Весенний, тихий, солнечный день. Мы сбросили свои вонючие сапоги с портянками. Как сейчас помню - лежал рядом со мной в траве Серега Иванов и храпел. Когда он проснулся, я ему тихо сообщил, что у него на большом пальце ноги сидит бабочка. Это было 8 мая.

А на следующий день приехал командир. Он забрался на полуторку и сказал: "Друзья, война кончилась". И заплакал - у него погибла вся семья.

Где-то далеко играла гармошка и ржали лошади. Трава была зеленой, а небо голубым. Что еще нужно человеку...

Потом я написал сценарий "Оглушенные тишиной". Но Марлен Хуциев сумел раньше снять "Был месяц май".

Я попал в его картину так. Приехал на "Мосфильм" посмотреть, что он делает. А он попросил меня надеть форму и ордена, помнил, что я три года во ВГИКе ходил в мундире. Марлен еще схитрил, сказал, мы, мол, тебя снимем на память, детям твоим. А через десять дней пришла телеграмма. Сообщалось, что я утвержден на роль старшего лейтенанта Яковенко. К тому времени я снял несколько картин, но тут надо было появиться на съемочной площадке в ином качестве. Привык только на третий день. Нет, это даже не требуемое ощущение публичного одиночества актера. Я вдруг вновь ощутил себя в той тишине, что оглушила меня в мае сорок пятого.

Пытка хлебозаводом

Я ЗАКАНЧИВАЛ Саратовское военно-пехотное училище в 43-м году. Это было тяжелое время. Саратов бомбили, нам приходилось гасить зажигалки. Довольствие было такое - утром капуста тушеная, днем - суп из капусты, на второе - капуста пареная, а уж вечером можно было ждать и отварную. При таком питании в ботиночках-обмоточках на морозе по 8-10 часов. Но однажды мне повезло - я поехал с буфетчицей в город на хлебозавод. Когда машина въехала на территорию, от запаха я впал в полуобморочное состояние. Но самое страшное другое - буфетчица подавала мне по две буханки и каждую осматривала со всех сторон. Всю дорогу я сидел на хлебе и шарил, где бы пупырышек отколупнуть, потому что знал - приедем, и она снова будет каждую булку осматривать.

Однажды мне сестра прислала 600 рублей. Я без увольнительной рванул на Сенной рынок, купил маленькую буханку, мокровато-сыроватую, за 450 рублей. Я решил - сейчас половину съем, а половину оставлю на вечер. Пока дошел до ворот, буханки уже не было. А тут еще нарвался на патруль и сел на гауптвахту.

Короче, мы так голодали, что, когда я попал на фронт и мне выдали буханку хлеба и пачку папирос, - это было какое-то чудо.

В то же время умение терпеть голод, возможно, спасло меня от гибели. Я остался жив благодаря совершенно удивительному обстоятельству. В училище было 3 тысячи курсантов. И вот один взвод на пятом месяце учебы послали пилить дрова на остров. Нам выдали сухой паек на месяц. Мы его, конечно, съели за 10 дней. Как мы там прожили, не представляю! Но когда вернулись в училище, то не застали ни одного человека. Всех по тревоге отправили на Курскую дугу. Это был конец июня, а 5 июля началась та самая Курская битва, на которую наш взвод не попал. Получилось, что на фронте я оказался не через 6, а через 11 месяцев учебы, летом 1944-го. Это было за Ковелем, почти на границе с Польшей...

Первый день на передовой

ЭТО БЫЛ странный день. Мы, три младших лейтенанта, были направлены на передовую. Но где она, эта передовая, понять было невозможно. Шел сильнейший артобстрел, вокруг рвались снаряды. Нас затащили в какой-то подвал, где сидел командир полка. Сережу Иванова оставили при штабе. Юре Никитину сказали, что он получит взвод пэтээров. А со мной поступили совсем по-простому: "Видишь насыпь? За ней сгоревшие вагоны. Там где-то должен быть командир батальона. Надо его найти и выяснить обстановку".

И я пошел. Вокруг рвутся снаряды, осколки с диким звуком падают на вагоны. Как я нашел комбата, до сих пор не пойму. Он сидел в какой-то яме со связистом. Дело было к вечеру. Комбат мне говорит: бери связиста, иди туда вперед, где захлебнулась атака, и найди лейтенанта Палиева, скажи, чтобы собрал всех, кто в живых, и начал рыть оборону. Уже стемнело. Связист тянул катушку, я шел за ним, пригибаясь от каждого выстрела, от каждой ракеты. Наконец, связист приподнял плащ-палатку, и мы оказались в длинном окопе, где я увидел дикую для меня картину. В окопе сидели двое и играли в карты. Это были лейтенант Палиев и младший сержант Погорелкин. Я сказал, что комбат приказал немедленно собрать всех живых и начать рыть оборону, но Палиев продолжает играть. Еще я запомнил, что Погорелкин курил самокрутку, сделанную из купюры в 30 рублей. Она горела плохо, и он ее сосал, как сигару. Потом Палиев глянул на меня, а я был в мокрой гимнастерке, и говорит: "Сержант, помоги ему найти шинель". Мы подползли к окопу, где во весь рост стоял усатый человек в каске и смотрел прямо перед собой. Я с ужасом обнаружил, что он был мертв - снаряд взорвался сзади, и осколок влетел ему в затылок. Мы вдвоем довольно долго вытаскивали этого огромного мужика, потом с трудом разогнули ему руки и через голову стащили шинель. Я ее надел, подрезал рукава, низ, счистил сзади кровь. В этой шинели я довоевал до Вислы. Потом командир дивизии меня в ней увидел и спросил: "Это пленный или это наш лейтенант?"

Дальше много чего было. Но эта первая ночь на войне запомнилась на всю жизнь.

В блиндаже смеялась женщина

МЫ СТОЯЛИ на той стороне Вислы, готовились к наступлению. Кухня приезжала раз в сутки, примерно в час ночи. И мы с переднего края шли в эту лощинку за едой. Проходили мимо блиндажа и слышали, как смеется женщина и играет патефон. Мы были влюблены в этот смех и в эту женщину. А видел я ее всего один раз.

Нас привели на одно озеро тренироваться, как мы будем форсировать Вислу, хотя была зима. И она проскакала с комбатом на лошади. Я заметил, что она блондинка. Всё.

И представьте себе, в 50-м году я, первокурсник ВГИКа, зимой иду мимо ЦУМа и слышу этот смех. Оборачиваюсь - у стены стоит женщина в телогрейке, в ватных брюках, в валенках. Курит папиросу и громко, призывно выкрикивает: покупайте пирожки. Рядом на ящике - крохотная девочка, замотанная в платок. В этой женщине я узнал ту самую фронтовую королеву, недосягаемую для нас.

Я даже не заговорил с ней. Мне просто нечего было ей напомнить, она меня не знала. Когда я пришел к ЦУМу снова, то ее больше не встретил. Но сюжет "Военно-полевого романа" уже во мне жил. Выдумана эта история или нет? Не знаю, но мне говорят, что это один из лучших моих фильмов. Хотя я и сегодня не уверен до конца, что это была Она.

На войне было много страшного, грязного, но я почему-то видел и запоминал другое. Сережа Иванов, которого я недавно похоронил и с которым был в училище, он помнил каждую минуту - где мы были, что делали, как учились, какая была погода. А у меня в памяти просто вспышки, связанные почему-то именно с женщинами. У нас на переднем крае появлялись девушки-снайперши. Придет на целый день, стоит в укрытии и выжидает, чтобы немец высунулся. Но попасть во врага ей было трудно, потому что толпа наших парней собиралась вокруг нее. Какие там немцы!

Еще помню, как вши заедали. Была мечта выкупаться и проспать несколько часов в чистой постели. Может, поэтому в "Военно-полевом романе" есть сцена - фронтовая баня. Во многих фильмах о войне солдатики дружно поднимаются в атаку, а нам приходилось прикладом автоматов поднимать людей. Так что у каждого своя война.

Живой кинооператор

ЭТО БЫЛО на Одере. Нам надо было выбить немцев с плацдарма в воду. Помню, как командир корпуса бил командира дивизии палкой по спине и требовал взять какую-то деревню. На восьмой день немцы оставили берег, и мы подошли к воде. Неожиданно рядом с нами остановился грузовичок, оттуда выскочил военный с автоматом, достал из-под плащ-накидки камеру и стал снимать проходящих мимо солдат. Так я впервые увидел живого кинооператора. И подумал, какая замечательная профессия, как здорово, что он сейчас снимает лица, события, и потом, спустя много лет, можно будет увидеть все это на экране. Я тогда загадал, что если останусь жив, то постараюсь стать оператором. Это был такой серьезный толчок. Я в 48-м году во ВГИК поступал. Не поступил, получил две тройки. Потом работал на заводе. Фотоаппаратом снимал с плеча. А в 49-м году поступил на операторский к Борису Израилевичу Волчеку. У нас на курсе родились замечательные операторы. Вадим Юсов, Ионас Грицус, Герман Лавров, который снимал с Михаилом Роммом "Обыкновенный фашизм" и "Девять дней одного года".

Оператор - страшно интересная работа. Помню, как я снимал "Жажду" по сценарию Гриши Поженяна, режиссером был Женя Ташков. Я должен был найти изобразительные решения этой истории. Представьте, немцы несутся на машинах к водонапорной станции, в которую пробрались наши разведчики, чтобы дать воду осажденной Одессе. Надо было с нижней точки так снять, чтобы показать, какая громада неслась уничтожать героев. Чтобы получить нижнюю точку, к грузовику двумя канатами привязали кусок жести, на который я лег, ассистент приподнял меня, чтобы я на весу держал камеру. Если бы оборвался канат... Я тогда не задумывался о том, что могу погибнуть. В этом фильме очень много снималось свободной камерой. Кстати, меня отстраняли от съемок - кому-то из руководства не понравилось то, что я наснимал. Это сейчас "Жажду" показывают как учебное пособие...

А вот о режиссуре я не думал. Все началось с того, что мне предложили быть оператором и сорежиссером в фильме "Никогда". Там, кстати, Женя Евстигнеев впервые снялся в главной роли. Интересная история - как мы его на эту роль утверждали. Мы, два молодых, начинающих режиссера, заявились к киевскому киношному начальству с идеей снять в роли директора завода лысого, длинноносого, комического человека. Естественно, нам стали навязывать другого актера - красивого, правильного. В Киеве как-то не очень понимали, почему Евстигнеев в Москве уже так знаменит. А он играл в "Современнике", был страшно занят. И началась целая эпопея. Наш администратор неотступно его опекал. Утром он привозил Женю на репетицию. Потом - домой. Вечером - на спектакль, после которого Женю везли во Внуково, сажали в самолет - и в Одессу. Всю ночь съемки, потом обратно в Москву. Так 8 дней. Когда проявили материал, оказалось - все брак. Пришлось все повторять с другой камерой, с другой пленкой, и так далее. Вот такой режиссерский дебют.

Я был советским человеком

НЕ ХОЧУ лукавить, советской системе удалось вдохнуть в наше поколение веру, чувство патриотизма, ощущение жизни в чудесной стране. Я жил в маленьком городке под Кировоградом. Каждое лето мы ездили на каникулах на уборку урожая, и я был страшно доволен всем, что делал. На операторском факультете я был секретарем парторганизации, собирал взносы. Исправно платил только ректор. Он каждый месяц отдавал 20 рублей - по тем временам большие деньги. Как только я их получал, на меня набрасывалась свора однокурсников - занять до стипендии. Потом была проблема - долги собрать и отнести взносы в сберкассу. Но я был стойкий партиец и всякий раз справлялся.

Когда уже во ВГИКЕ узнал, что Мишу Калика посадили за анекдот, вот тогда стал впервые задумываться. Я очень дружил с болгарским режиссером Радевым. Он приехал в Москву в полном восторге. И на моих глазах он как бы выпускал пар, сталкиваясь с советской реальностью. Мне кажется, его разочарование повлияло на меня больше всего. Еще - "Дело врачей".

Когда мы снимали в Загорске диплом "Повесть о детской игрушке", то жили прямо на фабрике, спали на столах. Однажды утром в комнату вошел комендант и стал сдирать со стены портрет Берии. Это было для нас шоком.

Конечно, прозрение пришло, но осталось на всю жизнь другое: я бы никогда не смог жить в другой стране, это точно. Я корнями врос в эту жизнь, в этот способ существования. Больше недели за границей не выдерживаю. Там для меня все не так, все плохо. Может, потому, что все так хорошо организовано?

Расстрел за любовь

КО МНЕ НА ВИСЛЕ, уже осенью 44-го года, прибыло пополнение. Шел мелкий дождь, два солдата держали надо мной плащ-накидку. У меня был список новобранцев человек на двенадцать. Из них четыре по фамилии Шило. Отец и три сына. Один из сыновей женился буквально перед тем, как идти на фронт. Он был безумно влюблен, но чувствовал, что она не будет его ждать. И он мечтал хотя бы еще раз увидеть ее. Наивный деревенский парень послушал провокатора-стукача и во время боя выстрелил себе в руку, чтобы попасть в госпиталь.

И вот спустя некоторое время (мы находились во втором эшелоне) весь полк построили на поляне. Из-за леса подъехал грузовичок, комендант полка открыл кузов, достал стол, три стула, красную скатерть и даже графин с водой. За стол уселись капитан, лейтенант и старшина. Потом выволокли человека в гимнастерке без пояса с рукой, перемотанной тряпкой. Это и был тот парень, Арсентий Шило. А в строю в это время стояли его отец и два брата.

Замполитом у нас был бывший учитель географии, нормальный мужик. Я ему говорю: "Может, родне разрешим не присутствовать?" Он уже хотел их отпустить, но появился командир полка и сказал: "Нет, пусть стоят и смотрят, чтобы неповадно было".

Арсентий, понимая, что они где-то стоят, кричит: "Батя, Серега, я не виноват. К Алле я шел!"

Жуткая сцена. В последнюю минуту он цеплялся за ноги тех, кто его волочил. Три автоматчика уже стояли наготове. Выстрелы, и вот его уже забрасывают еловыми ветками, а мы под оркестр шагаем строевым шагом. И только глубокой ночью отцу и братьям разрешили Арсентия похоронить. Пашка вбил кол, чтобы запомнить место. У меня про это написан сценарий.

Со вторым братом вышла другая история. Однажды в лесу он нашел часы, свисавшие на цепочке с дерева. А наверху - полуистлевший труп немца. Видимо, снарядом убило и выбросило на дерево. На крышке часов было выгравировано: "Полковнику Мартынову за активное участие в маневрах Киевского военного округа". Когда парень открыл крышку, они заиграли. И он загадал - пока с ним будут эти часы, он будет оставаться в живых. Но часы эти заметил у него бывший лагерный вертухай, у которого уже была пара таких же - он их получил в качестве взяток за свидания от несчастных жен заключенных. Когда он увидел у Сережи эти часы, то стал предлагать в обмен другие, но деревенский парень никак не соглашался. И тогда вертухай убил его в Бернау, в северной части Берлина, убил спящим на лафете. Но один солдатик, который лошадьми занимался, увидел это. И побежал к комбату, который сидел в подвале и пил с замполитом. Они пьяные вышли и этого вертухая забили до смерти.

На память о пережитых страхах

НАША АРМИЯ еще целый год после войны стояла в Германии. Мы жили в идеальных условиях - на каком-то аэродроме, где даже была горячая вода. И вдруг нас подняли по тревоге, затолкали в вагоны и отправили под Кострому. Командиром батареи у меня был капитан Новиков, умница, замечательный мужик. Он получил тяжелое ранение, и в госпитале сестра, чтобы облегчить страдания, стала давать ему наркотики, а когда они закончились, капитан стал пить, превратился в алкоголика. Мы это узнали, когда оказались с ним в одном вагоне. Представляете, сутки едем, другие - командира не слышно. И вдруг с верхней полки пение. Он затянул "Мурку". Оказывается, ординарец снабдил его ликером на всю дорогу. Нашей задачей стало укрыть командира от вышестоящего начальства, с чем мы успешно справились. Другое дело, что сам капитан уже не мог справиться со своей личной бедой.

Война доставала людей и после войны.

Под Костромой мы попали в какой-то разваленный лагерь, где раньше готовили по сути пушечное мясо для фронта. Неделю жили в снегу, восстанавливали землянки. Командир нашего полка Герой Советского Союза Винокуров привез с войны молодую красавицу жену. Это для меня стало исходным материалом для картины "Анкор, еще анкор!". А все остальное я додумал. Хотя нет, есть еще одна реальная вещь - это исчезновение людей с легкой руки "особистов". Такое могут вспомнить многие фронтовики. Вообще с похожестью фильма на жизнь забавно получилось. Была премьера в кинотеатре "Россия". Мы выступили, начался фильм, а съемочная группа пошла в кабинет директора. Сидим, выпиваем, вдруг через полтора часа врывается какой-то полковник с криком: "Кто режиссер этого кино?!" Я не без опаски признался. Тогда он говорит: "Я в таких городках жил - на Дальнем Востоке, в Сибири, под Москвой. Короче, что у нас в жизни, то у тебя на экране. Спасибо!" Мы полковнику налили.

Но жизнь бывает невероятнее кино. Был у нас помощником командира батальона Пичугов, замечательный и удивительно счастливый человек. Замечательным он был потому, что всюду возил с собой скрипку. Когда мы уходили во второй эшелон, он играл нам Сен-Санса. А счастье у него было вот какое. Однажды пуля влетела ему в ушанку, вывернула всю вату и застряла. Он так в этой шапке и ходил, пока не попал на глаза командиру полка. Второй раз пуля попала ему в бляху ремня, сделала вмятину и улетела убивать кого-то другого. А однажды во время боев на Висле он бежал в атаку в распахнутой шинели. Автоматные очереди пробили обе полы, а ему хоть бы что! Вот оно счастье.

Когда мы расставались, уже под Костромой, он написал мне на своей фотографии: "Тодоровскому Пете на память о пережитых страхах".

Если честно, то у меня есть сценарий "На память о пережитых страхах". Но я его так никому и не показывал.

По главной улице с гитарой

В ФИЛЬМЕ "По главной улице с оркестром" Олег Борисов рассказывает мою историю. В конце войны у меня был ординарец, который однажды сказал: "Товарищ лейтенант, вы вот все время что-то насвистываете, а я тут гармошку вам нашел". И приносит мне аккордеон. А я около двух месяцев был комендантом маленького городка на Эльбе. И вот с утра до вечера учился играть. Первое, что выучил правой рукой, - "На позицию девушка...". А потом левой нашел басы, стал сводить. В общем, когда мы приехали в Россию, я уже считался гармонистом номер один. После смотра армейской самодеятельности командир полка написал письмо директору Московской консерватории: "Прошу принять лейтенанта Тодоровского на композиторский факультет". Дал мне командировку. Приезжаю в Москву, захожу в консерваторию, топаю в сапогах по паркету. Мимо снуют мальчики и девочки с флейтами, скрипками. Я покрутился, покрутился и уехал. Когда вернулся, командиру сказал, что передумал.

Но играю, как видите, музыку пишу - это часть моей жизни.

С Сережей Никитиным мы подружились на даче у Зиновия Гердта, где отмечали многие праздники. Так, поигрывали в две гитары. А потом Сережа говорит: "Давай как-нибудь уединимся и поиграем только для себя". Так и сделали. Он привез звукозаписывающую аппаратуру. Потом то, что записали, показали на фирме "Московские окна". Там очень заинтересовались. В результате появились кассеты и диски любимых нами мелодий. В том числе и из фильмов о войне.

Я ИНОГДА думаю, надо ли было все это пережить, чтобы потом снимать кино. Не знаю. Хуциев не воевал, а снял один из лучших фильмов о Победе. Собирается снимать свой фильм об этой войне Никита Михалков. Конечно, "Обломов" ему понятнее, говорю это без иронии, но это талантливый человек и, может быть, у него получится. Смог бы снять такую картину мой сын? Не знаю, возможно, с профессиональной точки зрения смог бы. Но нужно еще что-то вроде генетической памяти. Если ее нет, уже сложнее. Когда я еще "Верность" снимал в Саратове, смешная получилась история. На мосту, по которому ходил трамвай, мы перед съемками эпизода повесили огромный щит: "Враг будет разбит, победа будет за нами!"

Шел 1964 год. Мимо моста проезжала кавалькада обкомовских машин. Первый секретарь выглянул, заметил плакат и сказал: "Это что, с войны висит? Немедленно снять!"

Есть, оказывается, и такая память.

Подготовил Юрий CОЛОМОНОВ