|
Хава Альберштейн
Она - известная израильская певица, наделенная ярким
дарованием и отличающаяся неповторимой творческой индивидуальностью.
Хава Альберштейн начала свой путь более тридцати лет назад. Юная
певица, аккомпанировавшая себе на гитаре, сразу же полюбилась публике.
В последние годы Хава Альберштейн исполняет преимущественно песни
собственного сочинения. Она пишет стихи и музыку, вкладывая в создаваемые
произведения свой жизненный опыт, мысли и ощущения. Многие ее песни
посвящены воспоминаниям о периоде становления: певица приехала в
Израиль еще ребенком вместе с родителями в первые годы после основания
государства. Песня "Погоня" написана после войны на истощение и
представляет собой отклик на реальные события: вспышку террора и
усилия ЦАХАЛа по обеспечению безопасности. В погоне за террористами,
нелегально проникавшими на израильскую территорию из Иордании, погибали
бойцы ЦАХАЛа. Иудейскую пустыню и Иорданскую долину, где действовали
террористические группировки, в те годы называли "районом преследования".
Интервью
Невозможно поверить, но это - так. Моя любимая певица
идет мне навстречу по Тель-Авивской улице Дизенгоф. Оказывается,
она невысокого роста. Кто бы мог подумать! У нее светлые, рассыпанные
по плечам волосы, и она в темных очках. Мы незнакомы, поэтому я,
едва завидев ее, по-заговорщицки приподнимаю руку, и она, улыбнувшись,
приветственно машет мне в ответ. Встреча назначена на 11.00, и она
не опоздала ни на минуту. Мы входим в кафе, садимся друг против
друга, и еще прежде, чем официантка успевает к нам подойти, я, глядя
в глаза, спрятанные за плотными темными очками, выпаливаю:
- Хава! Вы в нашей семье - любимая певица. Потому
что вы - настоящая. Все мои родственники строго-настрого велели
вам это передать. Мы учили иврит по вашим песням. Восемь лет назад
вышел диск "Лондон", и почти все ваши тогдашние песни я помню до
сих пор. И еще. Очень часто, когда я слышу ваши записи, у меня комок
подкатывает к горлу, хотя я совсем не сентиментальна. Скажите, как
это у вас получается?
- Не знаю, - просто отвечает Хава. - Я работаю интуитивно и
только спустя годы начинаю понимать, что я сделала.
...Признаюсь - на это интервью я шла со страхом. Песни
Хавы Альберштейн - одно из первых светлых воспоминаний об Израиле.
Они поразили меня; услышав их, мне захотелось получше выучить язык,
чтобы понять их до конца - и в каждой песне-балладе с ее точной
интонацией передо мной раскрывался целый мир.
Будь то забубенный "Лондон", который знают, кажется,
все - об одинокой девахе, которая уезжает в английскую столицу не
потому, что там ее кто-то ждет - а потому, что "там приятней придаваться
отчаянью. И если суждено мне подохнуть как собаке, пусть хоть по
телевизору показывают что-нибудь путное!"
Лишь с годами я узнала, что слова к песне написал
Ханох Левин, главный здешний драматург, "главный" не только по одаренности,
но еще в том, что интересует его в первую очередь человеческая душа.
Или другая песня - тихая, но от ее бессильного отчаянья
разрывается сердце. Это песня о поезде, точнее, о больном ребенке,
лежащем в беспамятстве, и просящем поезд подождать, взять его с
собой: "Только что пришел - уже уходишь", и о матери, сидящей у
его постели, и понимающей, что она теряет ребенка: "Только что пришел
- уже уходишь". Эту песню Хава Альберштайн написала сама.
Так чего же я боялась? Во-первых, о чем можно ее спрашивать,
если все самое главное она уже сказала в своих песнях?
- Спасибо, - с улыбкой говорит на это Хава. - Вы не
представляете себе, как мне важно это слышать.
Второе "спасибо" она услышала от меня:
- Спасибо вам за то, что вы умны. Мой главный страх был - разочарование.
Я боялась узнать, что кроме таланта у вас ничего нет. Что, впрочем,
тоже немало.
- Что поделать, я человек очень серьезный, - не переставая улыбаться,
продолжает Альберштайн. - Во всем ищу суть. Не могу тратить время
на чепуху. Искусство - моя жизнь, моя вера.
Ее речь течет легко, а язык прост и точен. Хаву Альберштейн
ни о чем не нужно спрашивать, разве что для удовлетворения собственного
любопытства.
Порой я слышала ее песни по радио, видела концерты
по телевизору, и, хотя ее дисков как-то не покупала, мне было приятно
знать, что вот она существует и поет свои песни. Но сейчас я получила
подарок - Хава Альберштейн только что выпустила сборник, состоящий
из четырех дисков, включающих 60 песен за многие годы творческой
жизни. Кажется, будто они написаны одним человеком, но это не так:
- Просто я всегда участвовала в создании песен. Я
никогда не ждала, чтобы кто-то мне сказал: "Ты будешь петь то-то
и то-то". Нет, я если мне нравилось стихотворение, у меня сразу
возникало желание им поделиться с другими людьми, и я несла его
к композитору, а если мне не нравилось то, что он делает, я шла
к другому.
Сама писать песни она решилась только 12 лет назад.
- Я умею петь только о том, что я знаю, что видела
и слышала. И мой первый диск назывался "Эмигранты".
Вдруг выясняется, что певица, для многих являющаяся
почти что символом Израиля, в Израиле не родилась.
- Моя семья - из Польши, и родители бежали в Россию.
Все, кто там остались - погибли. Мой старший брат родился в Казахстане,
я - в Шецине, уже после войны. Мы приехали в Израиль в 51-м - мне
было тогда 4 года.
На пластинке "Эмигранты" есть очень дорогая мне песня
- она вошла и в новый сборник, - продолжает Альберштейн. - Называется
она "Карты на балконе". Четыре пары каждую пятницу собираются вместе
и играют в карты. Рассказывают анекдоты, напевают песни - по-русски,
по-польски, на идише. Они еще не очень хорошо выучили иврит, и местная
жара их мучает. Они не говорят громких слов, не лезут в политику,
дети их давно ищут счастья в Америке, но они - здесь. И тем самым
оберегают эту страну - так, как умеют. Я ничего не придумала - это
мои родители и их друзья, это - мое детство.
Хаву Альберштейн порой называют "политической певицей",
хотя, на мой взгляд, это неверно: певцы бывают только плохие и хорошие.
- Наша жизнь очень политизирована, - замечает она.
- У нас не принято говорить собственно об искусстве, и мне это мешает.
Скажем, если говорят о восточной музыке, то имеют в виду что-то
вроде: "Она понравится выходцам из стран Востока, сегодня это важно".
А стоит заговорить о песнях на идиш, как непременно появится кто-то,
кто с возмущением напомнит: "А как же с песнями на ладино?" Художественные
достоинства песни или книги никого, кажется, не волнуют. (Ладино
- язык испанских евреев - прим. авт.)
Оставив политику, она начинает рассказывать о своем
новом сборнике.
- Когда я готовила сборник, я увидела, что есть несколько
тем, которые меня интересовали всегда. И в соответствии с ними я
назвала диски. Первый - "Арци, Арци" ("Моя страна"): песни об Израиле.
Одни - с пафосом, другие - наивные, есть ироничные, есть злые, а
порой я пою с отчаяньем: "Страна, пожирающая своих сыновей". О том,
какими мы хотели стать, и что из этого вышло. Вторая тема - "Гаагуим"
("Грусть, печаль" - трудно перевести на иврит одним словом): все,
что связано с семьей, с воспоминаниями, с детством, это своего рода
ностальгия, но только без китча, без сентиментальности, а с некоторой
долей иронии, с улыбкой. Ведь воспоминания для художника - это сокровище:
все искусство произрастает из воспоминаний.
- У Ахматовой есть строчки: "Когда б вы знали,
из какого сора Растут стихи, не ведая стыда"...
- Как здорово! - восклицает Альберштейн, и продолжает: Третий
диск - "Ат херути" ("Ты моя свобода") - песни о себе, о свободе,
о желании быть собой, и о страхе одиночества. Но есть там и смешные
песни "Ты моя свобода" - это песня Жоржа Мустаки о человеке, который
отказался ото всего, чтобы быть свободным, и под конец добровольно
входит в тюрьму, имя которой - "любовь!"
И там же есть моя песня "Ты чудо". Я взяла ее из замечательной
книги - "Радости и печали", биографии Пабло Казальса, из письма,
которое он написал на склоне лет. Ему уже 90, он пережил две мировые
войны, Катастрофу, атомную бомбу, - и он все равно не сдается и
говорит о том, как нужно воспитывать детей. Прочитав это письмо,
я запела - безо всякого инструмента. И очень рада, что в нескольких
школах текст этой песни повесили на стену. И, наконец, четвертый
диск "Бигляль ха-Лайла" ("Из-за ночи"), песни о любви.
Стопроцентная эстрадная певица, Хава Альберштейн росла
на классике: ее отец - преподаватель музыки. В доме всегда звучала
музыка, но для нее с детства "вначале было слово":
- Я очень люблю иврит, мне доставляет удовольствие
произносить слова на иврите. Для меня язык - как музыка. Иврит в
моем представлении - очень открытый, очень прозрачный язык. И мне
важно выражаться ясно и точно. Но я пою и на идише, и этот контраст
мне интересен.
Как ни странно, формального музыкального образования
она не получила: в детстве отец немного учил играть на аккордеоне,
а когда ей было 12, купил гитару, и "до сих пор она - моя лучшая
подруга".
В шестидесятые годы в Израиле появились Джоан Баэз,
Жорж Брассанс, Пит Сигер и другие исполнители, оказавшие сильное
влияние на стиль Альберштейн.
- Как-то раз - мне было лет тринадцать - я одна поехала
в Хайфу (мы жили тогда в пригороде) на концерт Пита Сигера. И я
вижу, как на сцену выходит человек, у него - четыре-пять гитар,
а больше ничего нет, и он начинает рассказывать истории. У меня
заколотилось сердце, я сказала себе: "Это я хочу делать! Вот так,
в одиночку, рассказывать людям истории, петь им песни", - с жаром
говорит Хава. - Это был самый важный момент в моей жизни.
Настоящей школой для нее стал армейский ансамбль.
Втроем или вчетвером они разъезжали по стране, порой выступая по
шесть раз в день перед сотней солдат.
- Солдаты - самая безжалостная публика, им на все
плевать, но я ухитрялась их держать в кулаке - маленькая, испуганная,
воевала не на жизнь, а на смерть, и даже пела им на идише, а ведь
тогда это было страшное дело - позор, галут! Но я рассказывала им,
о чем эти песни, и они слушали.
("Галут" - жизнь евреев в странах рассеянья, ассоциирующаяся
с постоянной несвободой и унижениями. В начале двадцатых годов в
Палестине существовал девиз - "Еврей, говори на иврите!" - прим.
авт.)
...Недолгое время она "пыталась стать культурной -
два года учила идиш в Иерусалимском университете: папа хотел, чтобы
у него была дочка с высшим образованием", но она не выдержала, хотела
петь, и вернулась в Тель-Авив, снова, стала, выступать "в клубах,
в киббуцах, повсюду, так и пою, тьфу-тьфу, до сих пор".
- Правда ли, что петь - наслаждение?
- Да, это очень естественный процесс. Я даже думаю, что человек
петь начал раньше, чем говорить. Вы знаете, что в Китае есть область,
где люди больше поют, чем говорят? Случается, что перед концертом
я - больная, а после - совершенно здорова. То ли в правильной вентиляции
легких дело, то ли это своего рода медитация, самогипноз - не знаю.
- Ваши песни предельно искренни. Вы не сжигаете
себя на сцене?
- Нет, с годами учишься не отдавать всего, что-то оставлять для
себя, на завтрашний день, на послезавтрашний, на будущее. Я вообще
считаю, что главное в искусстве - сдержанность. Но, конечно, после
концерта я ощущаю себя опустошенной. Я не из тех артистов, кто после
концерта идет с друзьями поболтать в баре.
- Как возникает у вас контакт с залом?
- Не знаю. Никаких трюков у меня нет, да и откуда им быть? Я выхожу
на сцену с гитарой, анекдотов не рассказываю, балеринки у меня за
спиной не пляшут. Иногда получается хорошо, иногда - так себе.
- Вы выступаете за границей?
- Да, в последнее время - очень много. Для меня это возможность
увидеть со стороны то, что я делаю тут, в Израиле. И порой ты поражаешься
силе, которой обладает искусство. Недавно я была на фестивале в
Гонконге, я пересказывала по-английски содержание песен, а когда
пела - люди плакали и смеялись. А после концерта приходили за кулисы
с дисками и просили на ивритском буклете пометить, где та или другая
песня. Иногда я выступаю в Америке перед еврейской молодежью, которая
не знает о нашей стране абсолютно ничего. И они говорят мне - благодаря
вам мы точно побывали в Израиле. Я действительно очень серьезно
отношусь к своей профессии. Она для меня - служение.
Да, конечно, Хава Альберштейн - певица, и значит,
очень трудно отделить ее - человека, от нее - актрисы. Наверное,
наше интервью - это тоже немножко представление, пусть даже предельно
серьезное и безупречно сыгранное. Тем более что она ни разу не сняла
темные очки, оберегающие ее глаза - а скорее, и ее самое - от чрезмерного
вторжения внешнего мира.
И потому на следующий день я вдруг спросила себя -
да существовала ли я для нее как отдельно взятый человек, а не как
абстрактная аудитория те полчаса, когда мы сидели друг против друга
в кафе на тель-авивской улице Дизенгоф и я ловила каждое ее слово,
кивала, говорила: "Да, это - история и моей семьи", и простодушно
изъяснялась ей в любви.
Но ведь это она, и никто другой, написала песню:
"Когда я умру, часть меня умрет в тебе.
Когда ты умрешь, часть тебя умрет во мне.
Ибо все мы, ибо все мы - одна человеческая плоть".
Наталии Бомаш
газета "Вести"
Тель-Авив
29/12/00
|
