Фотография на главной странице - Пастернак и его вторая жена Зинаида, фотография в статье - Пастернак и его последняя любовь Ольга Ивинская.

Конечно, стихи Бориса Пастернака настолько хороши сами по себе, что их можно читать, наслаждаясь звучанием и не расшифровывая метафоры. Но для утонченных знатоков есть еще два вида удовольствий: помимо игры с дешифровкой, угадывание реального плана - кому посвящено, кого в этот момент любил, кто "красавица", рвущаяся на рифмы.

Отсюда то особое значение, которое имеют женщины, внесенные Пастернаком в историю русской поэзии. Вокруг каждой из них клубится целая россыпь историй, и интереснее всего понять, как в ходе своего развития поэтическая система Пастернака нуждалась в смене "центрального женского образа" и периодически его меняла. В этом была своя неумолимость естественного процесса, с какой Пастернак, чуткий, нежный и поэтичный, крушил любые препятствия и не обращал внимания ни на что.

С этой точки зрения книга второй жены, Зинаиды Николаевны Пастернак "Воспоминания" (М., "Классика XXI", 2004), едина в трех лицах. Это ее собственный роман о любви, центральным событием которого является уход от великого пианиста Генриха Нейгауза (который был ее мужем с 1919 по 1931 год) к великому поэту Борису Пастернаку, который ее мужем официально стал 21 августа 1933 года. Собственно говоря, она не скрывает, что светит отраженным светом, а светила - Генрих и Борис. Роман получился разветвленным: тут и измена Генриха, первая любовь которого (а потом вторая жена), Милица Бородкина, родила ему дочку в 1923 году; и многолетняя болезнь и смерть старшего сына Адика от туберкулеза, воспринятая как Божье наказание за уход от Генриха, и счастье с Борисом, по русской традиции понимаемое как "незаконное", "греховное". И даже довольно подробное описание любовной связи с двоюродным братом Николаем Милитинским, человеком много старше ее, которая, с одной стороны, напоминает о сюжете "Легкого дыхания", а с другой - была использована впоследствии Пастернаком в "Докторе Живаго". Основным же фоном стала тяжелейшая в бытовом отношении советская действительность, преодоление которой и есть жизнь.

"Воспоминания" - классическая книга жены писателя, посвященная перечислению недостатков соперниц и собственных достоинств и заслуг, т.е., в конечном счете, доказательствам того, что именно она была самой заботливой и полезной. С этим всегда связано ревнивое указание на литературные произведения, которые посвящены ей, навеяны ею, а также на те образы, прототипом которых она явилась. С кого списана Лара - с нее или с Ивинской - Зинаиду волнует сильно, и ответ Пастернака о синтетическом характере образа ее злит спустя три года после его смерти.

Наконец, воспоминания позволяют, что называется, "в лицах" понять смысл превращения, которое поэтическая система Пастернака переживает в конце 20-х - начале 30-х годов, что выразилось, прежде всего, в книге 1930-1931 гг. "Второе рождение" (которая, как написала Зинаида, окончательно отделила ее от Нейгауза). Эта книга и эта женщина действительно близки. Женщина - комментарий к творчеству великого поэта, и этим ее жизнь интересна истории культуры. Воспоминания были написаны в 1962-1963 гг., впервые опубликованы в 1993 году. Первое издание пришлось на то время, когда новые тексты лились потоком, и оценить их значение было некогда. Книга мелькнула и исчезла, не будучи осмысленной. Спустя десять лет появилась возможность задуматься о стратегии и литературного, и жизненного поведения Пастернака, а в этом контексте - о "стилистике второй жены".

Исходя из стиля воспоминаний Зинаиды Николаевны, уход Пастернака от первой жены, Евгении Владимировны Лурье, к новой, "отбитой" у Нейгауза, можно понять как итог стремления к ПРОСТОТЕ. Шесть лет назад я писал о книге переписки Пастернака с первой женой, дополненной письмами к сыну Евгению и его воспоминаниями о родителях. Из той книги ("Существованья ткань сквозная". - М., 1998) роль Евгении Лурье, в значительной мере придуманная самим Пастернаком, выяснялась как роль женщины, олицетворявшей власть, требовавшей "подчиненья себе" и позволявшей Пастернаку ощущать наряду с властью и возможность освобождения от нее.

Конечно, проще всего все объяснить тем, что Евгению он разлюбил, а Зинаиду полюбил. На самом деле все сложнее. Кажется, в какой-то момент Пастернак осознал, что нуждается в полном отсутствии того, что в Евгении Лурье он ощущал как властность. Зинаида Николаевна, вспоминая одну из первых встреч с Пастернаком, описала такой эпизод. Генрих играл, потом Пастернак читал стихи. "Я всегда была прямым и откровенным человеком, и когда он спросил, нравятся ли мне его стихи, я ответила, что на слух я не очень поняла, мне надо прочитать их дома глазами. Он засмеялся и сказал, что готов писать проще".

За этим, казалось бы, случайным диалогом стоит совпадение собственной тяги к "простоте" (впрочем, весьма специфической) со стилем Зинаиды, с ее установкой на правдивость и простоту. "Любить иных - тяжелый крест, / А ты прекрасна без извилин..." - знаменитые своей двусмысленностью строки описывают вторую жену в сопоставлении с первой. Иными словами, "еврейская сложность" Евгении Лурье сменяется "русской простотой" Зинаиды: русская красавица домовитее, заботливее, спокойнее, "почвеннее". Эти качества соответствуют поэтике времени, концу "революции" и возрождению бытового комфорта в период "термидора"; соответствуют и растущему самосознанию Пастернака как РУССКОГО поэта. Наконец, Евгения - художница, у нее свое творчество, и это Пастернаку, видимо, тоже не по душе, ему нужно полное растворение в его интересах. Нужна преданная, восторженная и нерассуждающая поклонница: "Твой смысл, как воздух, бескорыстен". Книга мемуаров Зинаиды Николаевны полностью подтверждает ощущение Пастернака, выраженное во "Втором рождении". Она действительно без сложностей, без "извилин", с ней легко, просто, ясно.

Зинаида - "душечка", типаж, который описал Чехов. "Душечку" Борис Леонидович и захотел. Зинаида растворяется в муже, не боится любой работы, подробно ее описывает, что стало сквозным мотивом книги. Примечательно, что, коснувшись подлого поведения Федина в связи с Нобелевской премией, Зинаида не преминула напомнить, что спасла внучку Федина и его самого, когда загорелась фединская дача: вбежать в горящую избу - дело для нее обычное. Наверняка Пастернак чувствовал себя рядом с ней относительно защищенным.

Что касается простоты, то Зинаида Николаевна не случайно все время подчеркивала это свойство и у Пастернака: в период "жениховства" он собирал вместе с ней хворост и учил, что "поэтическая натура должна любить повседневный быт". Она словно упрощала его и "русифицировала"; очевидно, это ему и было нужно.

Конечно, примитивно было бы отождествлять относительную (для Пастернака) простоту стихов из "Второго рождения" (например, "Второй баллады", 1930 года, посвященной З.Н.Нейгауз) с простотой рассуждений Зинаиды Николаевны и ее мемуаров в целом (демонстративно не дающих представления о внутренней жизни поэта, его философской эволюции и т.п.), но определенная общность видна. Особо примечательны в этом отношении рассуждения Зинаиды Николаевны о том, что не нужно "подкапываться" под строчки Пастернака и искать "подспудный смысл, с моей точки зрения, мифический". Не менее любопытна ее конформистская трактовка стихотворения "Нобелевская премия": "зверь в загоне", серьезно пишет Зинаида Николаевна, надо понимать в буквальном смысле, потому что после присуждения премии вокруг дачи Пастернака стояло много машин "органов", и Зинаида пускала его гулять только по участку. Вот он и написал потом: "попал, как зверь в загоне..."

Мемуары завершены 5 февраля 1963 года. Зинаида Николаевна готова взять на себя вину за крамольные стихи, за антисоветский "загон" и по-прежнему защищать, защищать Бориса и после его смерти - от "авантюристки Ивинской", которая доведет до инфаркта, от "магдалин" из Музея Скрябина во главе с Катей Крашенинниковой, от враждебного мира царствующей пошлости...

Дословно

Евгения Лурье-Пастернак:

"Какое счастье, когда можно так плакать вовсю, как я сейчас реву, это когда горе заходит так далеко, что рвется само наружу... Я уехала из Москвы, я помнила твои слова - ты и Женичка моя семья, я не заведу себе другой, Зина не войдет в мою жизнь... Моя голова пухнет. Я плачу как проклятая - неужели же все правы, а я виновата. За что, за то, что любила так крепко тебя... Ты так плохо видишь нас с Женичкой, ты то возвышаешь до героев, то низводишь до кого-то жалкого, кто всегда упрекает и плачет. А мы совсем простые" ("Существованья ткань сквозная". Из письма Б.Л.Пастернаку, конец ноября 1931 г., из Берлина).

Зинаида Пастернак:

"Я никогда не была материалисткой. Опять сходная черта с Борей. Он всю жизнь помогал людям. Постоянно на его иждивении жили его первая жена с сыном, наравне с ней - Н.А.Табидзе, Ахматова, дочь Марины Цветаевой Ариадна и сестра Марины Ася, Стасик. Я никогда не осмеливалась протестовать. Боря пользовался в этих делах полной свободой и всегда меня благодарил за нее. Он зарабатывал очень много, но бриллиантов я не нажила. Мы оба не любили тратить на себя деньги, оба не придавали значения своим костюмам" ("Воспоминания").