Александр Яковлевич Розенбаум производит впечатление абсолютно надежного человека: сильный с таким пойдет, не задумываясь, в разведку, а слабый чувствует себя рядом с ним защищенным. Вот уже больше четверти века культовый артист (а также поэт, музыкант, композитор и общественный деятель) рвет струны и глотку, воспевая извечные нравственные ценности, девальвации не подвластные, и с первого взгляда ясно: такой не предаст, не назовет даже из высших политических соображений черное белым и не встанет на сторону лжи.

Первый альбом Розенбаума, записанный в 1982 году на двух магнитофонах Akay, разлетелся по всему СССР за месяц. Кто-то считал, что автор полюбившихся с ходу песен — эмигрант, кто-то утверждал, что он умер еще в 1913 году... Начинающий мэтр развеял все домыслы, когда 13 октября 1983-го дал первый афишный сольный концерт в ДК имени Дзержинского Ленинградского ГУВД — это был для него момент истины...

С тех пор он выдал на-гора более 40 альбомов, выпустил три книги, снялся в десятке художественных и музыкальных фильмов, а главное, написал множество песен, ставших классикой жанра, — разных по настроению и форме подачи, но объединенных искренностью, отсутствием фальши. Ему поверили. Сначала два человека, потом 50, 100, и, наконец, счет пошел на миллионы... Ну кто из хваленых звезд российского шоу-бизнеса может похвастаться тем, что собрал на Дворцовой площади 200 тысяч зрителей?

Вообще, есть что-то загадочное в том, как и почему среднестатистический мальчишка, за колючий нрав прозванный друзьями Шиповником и часами терзавший в питерском дворе гитару, вдруг стал кумиром уже не одного поколения. Сам Александр Яковлевич отшучивается: мол, «видимо, в какой-то момент Господь решил: на этого пацана ставлю и буду ему помогать», а по-моему, он появился на сцене и в нашей жизни потому, что его призвало к микрофону время.

Розенбаум пришел, когда засилье крайностей: избалованных маменьких сынков и феминизированных мужчинок с одной стороны и отморозков с растопыренной пятерней — с другой стало угрожающим, когда пораженную апатией, дезориентацией и разочарованием молодежь нужно было срочно спасать, и кто для этой цели мог подойти лучше, чем потомственный врач, пять лет оттрубивший реаниматологом-анестезиологом на «скорой помощи»? Доктор Розенбаум засучил рукава без колебаний, ведь недаром отец и мать учили его «лечить так лечить, любить так любить, стрелять так стрелять». Обществу он поставил диагноз «Вялотекущая шизофрения» (это название одного из его дисков) и жестко, без околичностей, заявил: «Болен весь мир, а Россия, как всегда, в острой форме».

Тела и души Александр Яковлевич исцеляет своей энергетикой, которую без остатка выплескивает на концертах. При этом в искусстве, как и в медицине, он различает три вида вспоможения: профилактику, терапию и хирургию, и если видит, что пациент — безнадежный мерзавец с одной извилиной, для которого бить вдесятером одного — норма, без колебаний берется за скальпель. Понимая, что такого лирической песней не проймешь, Розенбаум пускает в ход «железную» публицистику, где открытым текстом говорится, кто на этом свете есть кто и насколько плохо он кончит.

Его имя не просто престижная марка, бренд — образ жизни, он старается поднять слушателей над дешевой попсой и держаться подальше от махрового блатняка, и когда я вижу, как в тесном кругу рожденные во времена «розенбума» крепкие парни выпивают «под Розенбаума» и рассуждают о несовершенстве жизни, это вызывает не улыбку, а вздох облегчения. Нормальное, как ни крути, растет поколение, не все пропало!

«МЫСЛИ НАПЛЕВАТЬ НА КАРМАН И ПОМЕНЯТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ НА БОЛЕЕ СПОКОЙНУЮ И УЕДИНЕННУЮ ПОСЕЩАЮТ МЕНЯ ПОСТОЯННО»

— Мне, Александр Яковлевич, почему-то всегда казалось, что вы знаете ответы на все вопросы, а так ли это, сейчас проверим. Сегодняшнюю нашу беседу я решил построить несколько непривычным образом: цитируя классика, буду спрашивать, а вы уже сами за свои слова отдувайтесь. Итак... Я вчера раскопал

Как всегда, «на зубы» спорит.

Вы часто рассматриваете свои старые фотографии — детские, юношеские?

— Напротив, довольно редко и в основном, когда нахожусь в гостях у родителей, потому что главный фотографический архив у них. Это первое. Второе: не очень много осталось с тех пор снимков, потому что с техникой я не дружил...

— ...да и фотографировать было особенно некогда...

— Более того, в то время фотоаппараты были в диковинку — далеко не каждый его имел, и уж точно мы меньше всего думали о том, как бы себя запечатлеть, когда собирались на заднем дворике у кочегарки с трубой и кустами сирени...

— А дворик был — это не поэтический вымысел?

— И сейчас есть, правда, совсем другой. Вот кочегарки, по-моему, уже нет...

— Да и шантрапы, наверное...

— Шантрапа осталась, просто она тоже другая.

— Посмотри на дядю, мальчик,

Две колоды стир.

Вы и вправду поменяли бы все, что имеете, на карман пустой или это для...

— ...для красного словца? Скажу честно и откровенно: не исключено. На совсем пустой нет, но ведь ясно, о чем речь, да? Имеется в виду...

— ...полупустой...

— ...карман докторский. Он, конечно, гораздо худосочнее моего, но там масса других плюсов.

На жизнь я не жалуюсь — в ней много того, что радует, приносит удовлетворение, удовольствие, но у моих друзей тоже немало такого, чему можно по-хорошему позавидовать. Я понимаю: тебе интересно, разменял бы я сегодняшний мой возраст на тот, мальчишеский. Конечно же, в детство тянет. Не знаю, надолго ли, но туда порой очень хочется, и не только мне — думаю, любому. Ну, за исключением тех, у кого детство было...

— ...тяжелое...

— ...жуткое. Несладкое оно было у многих, у миллионов нормально мыслящих людей (независимо от материального достатка) жизнь нелегка и сегодня — мы об этом не раз говорили. У каждого, словом, свои трудности, но беззаботных минут в детстве гораздо больше. У ребятни раньше была только одна задача: учиться, учиться и учиться — все остальное были права, а посмотри сегодня на себя, на меня, на наших взрослых читателей: обязанностей неизмеримо больше, а прав куда меньше, и чем дальше, тем заметнее эта пропорция меняется не в нашу пользу.

Поэтому, еще, очевидно, так заманчиво махнуться своим нынешним положением на беззаботное детство, но это возможно только в песне и, наверное, еще в мечтах, а если серьезно, то мысли наплевать на карман и поменять свою жизнь на более спокойную и уединенную посещают меня постоянно. Не зря многие люди — я уж не стану себя сравнивать с Гогеном и Стивенсоном — бросили все и уехали: один куда-то на Таити, другой на Самоа, а разве твои и мои знакомые не уходили в монастыри? (Кто-то потом возвращался, а кто-то и нет). Разве жители столиц не уезжали в деревни, не покупали себе в глуши избы? Некоторые до сих пор в них живут...

— Бывший олигарх Стерлигов, например, так поступил...

— ...и не только, заметь, он. Есть достаточно известные артисты, которые поменяли эту суету на, грубо говоря, скит, и я тоже иногда об этом задумываюсь, потому что жизнь публичного человека чересчур утомительна. Да, она нравится, и я не верю тем, кто плачется прессе: «Ах, как я устала от толпы!», — это ложь. Артист не может устать от поклонников (по крайней мере, признаваться в этом не вправе), но как бы найти ту середину, когда можешь общаться со слушателями и при этом никого не впускать в душу? Сложная задача...

«ЖИВУ, НЕ РАСПАКОВЫВАЯ ЧЕМОДАНОВ»

— Было все когда-то легким,

И полозья не скрипели у саней.

Раньше жилось легче?

— Ответить утвердительно не могу. Мы, как я только что заметил, были моложе, беззаботнее, на нас лежало куда меньше нагрузки, а значит, было больше свободного времени и для жизни, и для творчества. Сегодня приходится много ездить, проводить в дороге месяцы, годы. Живу, не распаковывая чемоданов: прежде в Киеве я с концертами мог осесть на месяц, а сейчас в силу сложившейся экономической ситуации это попросту невозможно.

— Рвали струны безжалостно

Их в стакан не нальешь.

Это и была настоящая жизнь артиста, когда работали — на нерве, истово! — за копейки?

— А разве не так? Ты-то, слава Богу, знаешь, сколько я получал за концерт, собирая в том же Киеве Республиканский стадион. Он стотысячный, а зрителей пришло, по-моему, тысяч 85 — где-то так.

— 89-й год, сентябрь...

— Я тогда заработал рублей 40, по-моему, — и что? В то время по тарификации исполнителям платили 8 целковых, 12, а у меня ставка была огромная — аж 18 «деревянных».

— Богатым человеком вы были...

— На фоне остальных — безусловно.

— Было все это так:

Домны плавили металл

Управдом засаживал свой литр.

Какой стиль жизни вам ближе — тот или нынешний?

— Мне близок любой, при котором приношу пользу себе и людям, и хотя отдых — дело недурственное во все времена, возможность трудиться — главное. Когда ты ее имеешь, везде хорошо, однако действительность нынче другая, и сравнивать ее с прошлым бессмысленно. Тогда и положительных моментов хватало, и отрицательные были в большом количестве, но и сегодня, поверь, отрицалова тоже с лихвой.

— Мы часто вспоминаем

Когда мы уезжали в новостройки.

Вот интересно, а если бы сейчас пришлось переселиться назад в коммуналку, не сошли бы с ума?

— Прекрасно себя бы чувствовал. Прекрасно! — я коммунальный человек абсолютно. Конечно, в отдельной квартире лучше, кто спорит, но очень недостает хороших соседей. Поговорить как следует не с кем, на кухне посидеть, водки попить...

— Морду набить некому, да?

— В коммуналках, где я жил, никому морды не били. Ругались, естественно, — как же без этого? — но морды? Ни в коем случае! Раз только, по-моему, за грудки прихватили кого-то (как гражданин Гигинеишвили в известном произведении — ответственного квартиросъемщика Васисуалия Лоханкина).

— Ноги улиц не забыли.

в старом городе моем.

Этот новый питерский ветер вам нравится?

— Эк вас, Дмитрий Ильич, на ностальгию потянуло сегодня... Тут та же история: в новом ветре много как очень хорошего, так и полнейшего негатива. Нынче ведь все измеряется деньгами...

«ХОЧУ ВОТ РОМУ АБРАМОВИЧА ПОПРОСИТЬ: «РОМАН, ПРОСПОНСИРУЙ-КА МОЕМУ КОЛЛЕКТИВУ ПОЕЗДКУ В ПЕВЕК И АНАДЫРЬ»

— Это плохо?

Мы были лишены того, что имеет нынешняя молодежь, — ей бы еще желание и умение трудиться (ну и остальные вещи, такие, как удача и тэ дэ, никогда никому не мешали). Что было гарантировано в свое время нам?

— Право на труд...

— ...24 дня отпуска, полтора квадратных метра каменистого пляжа в Сухуми или песчаного в одесской Лузановке, да? Институт родной страны, работа, кандидатская, в отдельных случаях докторская, прибавка за то, за это, а сейчас молодой человек вправе выбирать: хоть в Кембридж, хоть в Оксфорд — куда угодно, было бы желание.

— Хочешь — вообще никуда: слова никто не скажет...

— То, что мы нынче имеем, — огромное завоевание, потому что теперь независимы. Есть в этом огромное количество плюсов и колоссальное количество минусов, тем не менее каждый сам правит свою судьбу.

— Предохранитель — вниз до упора,

Та-та-та, та-та-та-та.

Вы много уже городов расстреляли? Никогда не пытались подсчитать, сколько?

— Не «расстреливал» только Певек и Анадырь — из крупных точек на карте неохваченных городов больше, думаю, не осталось.

— С этим надо же что-то делать!

— Хочу вот Роме Абрамовичу дозвониться и попросить: «Роман, проспонсируй-ка моему коллективу поездку в Певек и Анадырь, а мы там споем».

— Прости-прощай!

Сегодня — там, а завтра — тут...

Вы до сих пор много летаете или график стал более щадящим?

— Сегодня он даже насыщеннее, чем раньше, и по этому поводу у меня песня такая есть:

Миллениум. Погода не в почете,

Туман, дожди. Хочу все время спать.

Я солнце вижу

(кивает: «Погляди на улицу»)

только в самолете.

В неделю раза три, бывает, пять.

— Ну вот... Ползет на взлет

не миновать...

Боитесь летать?

— Я «на крыле» 30 лет и знаю всю эту кухню вдоль и поперек... Налет уже на три профессиональные пенсии, но отношение к самолетам (кстати, у летного состава это наблюдается тоже!) периодически у меня менялось. Первые лет 10 поднимался по трапу, как в трамвай, — совершенно спокойно, а потом года два-два с половиной, максимум три заходил в салон, как в могилу, — всякий раз кладбищенским холодом обдавало.

— Это началось, очевидно, когда во второй половине 90-х самолеты стали биться один за другим...

— Нет, просто не зря говорят: меньше знаешь — лучше спишь. Начинается, к примеру, такое р-р-р-р-р-р-р (изображает работающий мотор), да? Я понимаю, что ребята меняют, наверное, эшелон, но чуть звук изменился...

— ...сердце падает...

— ...ощущение такое, что где-то пошел сбой. Любой стук посторонний — я уже начал их различать! — настораживает.

— «На нервы действует какой-то странный стук»...

— Ну да, а потом все прошло без следа, и сегодня летаю вообще без проблем.

— Вы и вправду жаждете купить себе вертолет?

— Я говорил тебе как-то об этом, но мало ли чего хочу? Слушай, это же мечты пацанские — не более. В принципе, на вертушку денег собрать можно (это не так дорого, где-то на уровне хорошей машины, я думаю), но надо же отдавать себе отчет в том, что, во-первых, на ней необходимо летать...

— ...а куда?

— Ну, куда — ладно, найдем, а во-вторых, следует постоянно тренироваться, хотя и это не самое главное.

— Вопрос вопросов: где брать керосин?

— Проблема ? 1 — обслуживание: вот камень преткновения, когда речь идет о вертолете. Примерно вот так же меня спрашивали уже миллион раз: «Вам какую на день рождения подарили лошадь?». Я отвечал: «Ну перестаньте вы этой глупостью заниматься. Мне табуны дарили, а девать их куда? На третий этаж в квартиру?». Если ставишь коня в денник куда-нибудь при манеже и за ним не ухаживаешь, его не работаешь...

— ...то зачем такой конь?

— О'кей, пусть будет, но он уже не твой, а того, кто с ним постоянно. То же самое с вертолетом: у нас для частного авиатранспорта ни законодательства толкового нет, ни обслуживания паркового, ангарного... Я уж не говорю о топливе, диспетчерской службе и многом другом — мы пока к этому не готовы.

— Послушай меня, Моня:

О струны канифоль.

Вам не надоела эта бесконечная кочевая жизнь, не хочется чуть пришпорить коня?

— Ну что ж, мысли такие посещают, конечно, но, во-первых, я еще вроде в силе, а во-вторых, на моем загривке большая ответственность за множество людей, которые от меня зависят. Мы вот ровно вчера с Андреем Вадимовичем Макаревичем говорили...

— ...о тех, кого приручили?

— Да, и о том, что хотели бы сбавить слегка темп. Он удивлялся моей работоспособности и нагрузкам — Андрей поменьше работает, но на нем тоже порядком народу. Естественно, если бы был сам по себе, сейчас сократился бы.

«АЙ ДА САШКА, АЙ ДА СУКИН СЫН!»

— Пообщаться с друзьями-евреями

Нету времени, нету времени.

Это что же — дискриминация по национальному признаку?

— Да нет, просто рифма хорошая.

— На кого же у вас время есть?

— Ой, у меня много друзей: и евреев, и русских, и украинцев, и американцев — хотя вот французов нет. Русские для меня — это все, кто разговаривает по-русски, а вообще, я никогда не делю окружающих по национальному признаку — для меня есть люди и нелюди, поэтому дружу с теми, кто отвечает моим мыслям, чаяниям и устремлениям. Среди них есть человеки разные совершенно, но меньше всего меня волнует их национальность.

— А телефон молчит,

Полно других забот.

Бывает, что телефон замолкает?

— В этой песне речь идет не о друзьях, а о власть имущих, о масс-медиа, скажем так, предержащих. Сегодня с достаточного количества начальственных телефонов мне не звонят. И мне тоже.

— Даже так?

— А ты как думаешь? Хотелось бы, конечно, считать себя какой-никакой личностью... Не мое это дело, но льщу себя надеждой, что все-таки чего-то на этой земле добился, а такие состоявшиеся люди не очень желанны в обойме. Гораздо легче держать под рукой тех, кто ничего не достиг, — им легче раздавать куски...

— ...и приказы...

— Ты понимаешь? Шмат бросил, ломоть швырнул, задание дал, а тот, у кого за душой, кроме куска этого, еще что-то есть...

— ...на лету ловить не умеет...

— Это во-первых, а во-вторых, дурно пахнущие поручения выполнять мы не будем.

— Бабы наряжаются, борщ кипит.

А лошади брыкаются у реки.

Вкусно написано...

— Картина маслом, как говорил в фильме «Ликвидация» Володя Машков.

— Как родились эти строки?

— Жизнь казачью, степь, станицу я хорошо знаю, и в отличие от тех, кто изучал это, безвылазно сидя в Москве, лично все видел, нюхал, трогал и щупал.

— Вы сейчас не подумали: «Ах, черт возьми, хорошо написал!»?

— Ай да Сашка (смеется), ай да сукин сын! Ну да, получилось... Понимаешь, когда смолоду берешь за рубль горiлочки-первака у бабушки в селi Селище Гнiваньського району Вiнницько. областi, после чего идешь куда-нибудь до дядька Петра...

— ...засаживаешь...

— ...и на сеновальчик прыгаешь — тогда и песни такие получаются.

— Туда, скв озь всю страну,

И тем, кто в мерзлоту упал.

Какое впечатление произвели на вас Колыма, Магадан?

— Как сразу ты на десяток часовых поясов перескочил!

— А это, чтобы вы не расслаблялись...

— Ну, природные красоты — ладно, но когда ты бредешь по дорогам, связанным с террором, со страданием, и постоянно об этом думаешь, на сердце тяжеловато. Атмосферу я впитываю всегда очень точно и могу сказать, что даже не Колыма, где много чего видел, произвела на меня самое гнетущее впечатление, а знаменитая 501-я стройка на Ямале. Она, эта «железка», проложенная в прямом смысле на костях, так недостроенной и осталась — там буквально на каждом метре человечьи останки валяются.

Мы на вертушке летели и спустились в оставленный лагерь. Не знаю, в 50-х годах из него последние зеки вышли или в 40-х, но, учитывая, что там вечная мерзлота, все сохранилось в целости, словно люди там были вчера, а не 60 лет назад. Газетами нары оклеены, табуретки стоят до сих пор — не тронуто ничего. Я будто в киношные попал декорации, но когда сознаешь, что это реальность, ощущение колоссальное возникает — во всяком случае, по мозгам бьет очень сильно.

— На три счета вьюга

догорает костер.

Вам не кажется, что по указанию сверху в России сталинский кошмар забывается, а это чревато повторением пройденного?

— Конечно же, он забывается — стирается из памяти личностно, потому что вымирают те, кто это пережил, и те, кому очевидцы что-то рассказывали (мое поколение, будем откровенны, тоже уже начало исход в мир иной). Я, между прочим, за то, чтобы это забывалось, — ну не должны молодые люди все время слышать и помнить о кровавых преступлениях сталинизма, не должны! Давайте не будем расковыривать свои раны и горести — пускай трагическое прошлое остается в истории, в трех-четырех строчках школьных учебников. Главное, чтобы это не повторилось, и потому нужно сейчас отъезжать в экономику. У тебя там не заготовлено случайно о ней пару цитат?

— Есть и такие...

— Тогда и об этом поговорим, потому что большинство проблем идет от экономических бед прежде всего.

— Ну что, в экономику отъезжаем?

— Базара нет!

«САПОГАМИ ПО МОРДЕ ПОЛУЧАЮ, КАК И ВСЕ, РЕГУЛЯРНО, НО ОТ ЭТОГО ЛЮБОВЬ К РОССИИ НЕ МЕНЬШЕ»

— Цитирую не слова из песни, а отрывок из вашего интервью. «Слушаю сегодня эти разговоры о том, что Россия, победившая в хоккее, в футболе и на «Евровидении», вновь становится великой державой, и думаю, что не великой она становится, а распиаренной. Да, это тоже, наверное, нужно — рекламировать место, где родился и живешь, но страна не станет великой до тех пор, пока будем ходить в «скворечники», стоящие в деревенских дворах или вдоль дорог. Пока в красно-кирпичных мотелях, на строительство которых потрачены миллионы долларов, в закусочных, ресторанчиках или на заправках, которые сотнями стоят на обочинах федеральных трасс, не появятся нормальные туалеты, пока будут дырки, загаженные отнюдь не конским навозом, и не будет возле этих дырок не то что рукомойника — обычной туалетной бумаги вместо газет, великим государством Россию я не признаю — пусть мне хоть голову рубят на плахе».

— Абсолютная истина!

— Не хочется что-то смягчить, подкорректировать: мол, вас не так поняли?

— А я никогда от своих слов не отказываюсь.

— После того как вы изрядно по миру поездили, не гложет вас мысль: «Ну почему там все нормально, все правильно, а у нас..?»

— Эта мысль гложет не только меня — всех: публичных и непубличных, известных и неизвестных, нормальных и, думаю, ненормальных тоже.

— Вы не разочаровались в России окончательно, не плюнули на нее?

— Я никогда в ней не разочаруюсь — это моя родина, великая страна (к сожалению, не в смысле своего устройства). Россия не только необъятной территорией грандиозна, но еще и своими традициями, своей тысячелетней историей. Славянам, в том числе и Украине, тысяча лет!

— Почтенный возраст тем не менее еще не повод для величия...

— Я говорю о традициях — о таких, если хочешь, как в Украине сало или в России щи...

— ...которые не лаптем хлебают, да?

— Совершенно верно. Желательно, чтобы хлебали не лаптем, а дальше уже другая идет история, но о величии экономико-политическом речи действительно быть не может, и пока на федеральных трассах будут скворечники, Россию, Украину, Белоруссию и другие панславянские, пансоветские, послесоветские государства, не способные никак разобраться с элементарными вещами, великими не назову никогда.

Академик Яблоков говорил (мне эту фразу Алиса Бруновна Фрейндлих года полтора назад привела): «До тех пор, пока русский мужик будет ходить срать в овин, великим государством Россия не станет». Это было еще лет 100 назад сказано...

— ...а до сих пор звучит актуально...

— Все остается на кругах своих.

— Вы говорите о родине, а между тем у вас есть потрясающие четыре строчки:

Метелью белою,

Родина, Родина, Родина, Родина...

Неужели, вы, написавший эти слова, все равно ее любите?

— Да, потому что она моя.

— А сапогами по морде?

— Получаю, как и все, регулярно, но от этого любовь к ней не меньше — это насчет уважения есть вопросы. Любовь и уважение, между прочим, разные вещи, и если первое во мне будет всегда, о втором поговорим отдельно.

— Ни конца, ни края этой тяжкой

позволят...

— Точно и справедливо (вздыхает) — генетика!

— Это когда-нибудь, по-вашему, прекратится?

— Да, когда не будет границ и все перемешается, когда улицы Киева будут патрулировать французы, русские, японцы, украинцы (точно так же, как улицы Токио или Москвы). До тех пор, пока генетический код народа будет оставаться в нынешнем виде, мы ничего не исправим — к великому моему сожалению, в этом я убежден.

— И не сказал бы я,

конокрада.

— Шикарная история: две девчонки и цыган. Отлично!

— Надоела вам Дума?

— А я уже давно не в ней.

— Я в курсе, но вопрос вот в чем — не сожалеете, что ходили в политику?

— Нет, потому что ничто не проходит бесследно. Во-первых, я получил еще один кусок жизненного опыта — того, которого не имел (а человек, если есть возможность, должен всю жизнь учиться), а во-вторых, Дума дала мне возможность сделать еще больше добрых дел для людей — чем плохо?

«ЕСЛИ БЫ НЕ ПИТЕР, ОСЕЛ БЫ В КИЕВЕ»

— Я люблю возвращаться

соленых балтийских ветров.

Вы до сих пор остро чувствуете миг возвращения?

— Я уже давно не был на гастролях так долго — почти полтора месяца, так вот, скоро спущусь по трапу самолета в «Пулково» и получу абсолютно острое ощущение возвращения домой. Конечно, это непередаваемо здорово!

— Может, скажет кто:

Мы мазаны одним миром.

Вас не тянет из города дождей куда-нибудь на солнечный юг?

— Честно? Тянет.

— И поселиться в благодатных краях вы не прочь?

— Нет — без Питера не смогу.

— Жителем Киева или Одессы себя не представляете?

— Я уже тебе как-то признался, что если бы не Питер, осел бы в Киеве — это потрясающий город, я его обожаю. И на Таити пожил бы тоже с большим удовольствием, и от какой-нибудь бангалы (индейская хижина. - Д. Г.), она же бунгало, в районе чилийского острова Пасхи или где-нибудь на красивом берегу Амазонки не отказался бы. Было бы здорово — у меня там есть пару присмотренных мест.

— Предлагали много раз

в Америке»...

Почему не согласились?

— Потому что я на своем месте в родной стране. Я даже в Москву-то не переезжал и никогда не хотел туда переселиться.

— Давит на вас мегаполис?

— Не в том дело, что давит, — я просто до мозга костей питерский человек. Во-первых, там дом, во-вторых, у меня есть места свои-чужие, а потом, помнишь, я рассказывал тебе о своей теории (назовем ее «синдром выкреста»)? До тех пор, пока ты приезжаешь в Москву или в Нью-Йорк гостем, ты там первый и долгожданный, а как только встаешь в очередь 358-м москвичом или 643-м нью-йоркцем...

— ...вокруг сразу шепоток раздастся: «Смотри, он такой же, как мы»...

— Не такой же, а хуже — «Мы-то здесь родились, а эти понахаели, понимаешь, локтями работают».

— Как в последний раз, танцует

то трагедия.

Вы как к этим людям относитесь?

— Все, что о них думаю, я написал, но они же все разные. Понимаешь, раньше, когда мы впервые туда приезжали, для нас все было внове — со многим мы только знакомились, всю эту историю постигали (есть эмиграция первой волны, второй, третьей — в каждой люди со своими целями и задачами). Сегодня обладатели огромных кошельков эмигрируют, а в свое время туда устремились интеллектуалы, вынужденные, сунув подальше докторские диссертации, торговать швармой или пирожками, работать няньками и прислугой в богатых домах.

Пути у всех были разные, и нельзя их стричь под одну гребенку. Среди эмигрантов, как и здесь, у нас, есть и хорошие, и плохие, но поскольку сегодня мы часто за океаном бываем и чувствуем себя там, как у себя дома, общаемся с ними и смотрим на них уже по-другому. Более того, у бывших соотечественников тот угар брайтонский...

— ...растворяется потихоньку...

— У них же ничего раньше не было, кроме возможности в пятницу или в субботу пойти в ресторан и после тяжелейших трудов оторваться. По сути, наши рестораны 60-х-70-х автоматически вместе с музыкантами переехали на Запад, и все там у них застыло. Мы видели лишь гульбу отрывную, и она поражала, конечно...

— ... «Во люди живут!»...

— ...но нам, приехавшим из другой страны, из другого мира, невдомек было, что это, по сути, гетто, где люди забыться пытаются. Сегодня там все совершенно иначе, и многие из них не только в Киеве или в Москве оттягиваются, но и работают здесь постоянно. Более того, некоторые вообще вернулись домой.

— А я всю жизнь пролетаю

Потому что не умею воровать.

Не кусаете локти из-за того, что так и не научились?

— Нет — однозначно, хотя, казалось бы, можно порой и пожалеть, что не подсуетился. Признаюсь как на духу: я ничего не вывез и не продал из имущества Группы советских войск в Германии, хотя такую возможность имел. Оттуда можно было ракеты «земля-воздух» привозить, понимаешь — не говоря уже о каком-то другом бизнесе. Огромное количество людей разбогатело тогда, но я в этом мародерстве участия не принимал.

— И нормально себя теперь чувствуете?

— Не то слово: горжусь этим, счастлив, легко дышу и крепко сплю.

— А воры законные —

(а многие — любимые)...

Можете их назвать поименно?

— Нет, конечно, — no comment на эту тему. Ты всякий раз пытаешься раскрутить меня на мои, так сказать, криминальные связи, и на все твои происки ответ у меня один: я артист и никогда от моего слушателя, кто бы им ни был, не бегаю...

— ...от некоторых и не убежишь...

— ...за исключением случаев, если буду уверен, что передо мной насильник малолетних или убийца (не тот, кто в пьяной драке к своему раскаянию и несчастью порешил человека, а отъявленный, понимаешь, садюга). Вот если узнаю, что это те, по ком плачут петля и пуля, и для кого мораторий на смертную казнь абсолютно не приемлем, тогда развернусь, а все остальные — люди. Лю-ди!

«ПОСАДИТЬ МОЖНО ЛЮБОГО... ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ РАЗВЕ ЧТО ГОСПОДА БОГА И АПОСТОЛОВ, КОТОРЫХ НЕТ С НАМИ»

— И друзей наковырял,

от министров до воров.

Вы пытались когда-нибудь собрать этих друзей вместе?

— А они без меня собираются.

— Нормально себя при этом чувствуют?

— Думаю, да. Связи правящих кругов с криминальными структурами не только в нашей стране существуют — они были, есть и, к сожалению или к счастью, будут во всем мире.

— Мэр то ли хан, то ли пахан,

Вы такого городского голову видели?

— И сейчас вижу. А как же! Разве они у вас в Украине перевелись?

— У нас мэры хорошие...

— Ну да, понятно. У нас тоже...

— «Бабки» вместо берез шелестят

Нарушает закон шелупонь.

Россия по-прежнему живет по понятиям?

— А Украина?

— Она, как написал в своей книге Леонид Данилович Кучма, не Россия...

— Знаешь, что, по большому счету, для меня понятия? Те же заповеди. Если мы говорим «не укради!», а воруют ежедневно вагонами, тоннами, кубометрами...

— ...ракетами...

— ...и кораблями, если Библия увещевает: «Не убий!», а продолжают убивать из-за «прихватизированных» ракет, кораблей... Ужас! Кошмар!

— Меня не посадить -

я сам себе тюрьма.

Вы когда-нибудь в тюрьму угодить могли?

— Конечно — не зря поговорка возникла: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся». Послушай, если захотеть, посадить можно любого — абсолютно. Ну, за исключением разве что Господа Бога и апостолов, которых нет с нами. Для всех остальных можно совершенно спокойно найти повод — и находят.

— И в Кресты, и в Эрисмана,

«Скорая» — занятие не шуточно.

Много на «скорой» насмотрелись?

— Очень. На всю жизнь хватило...

— Вы как-то сказали: «Я видел двух явно нездоровых руководителей государств, как доктор говорю — это Константин Черненко, у которого была бронхиальная астма, и Михаил Саакашвили, у которого характерные глаза». Вы сразу, с первого взгляда определяете, что человек болен?

— С большей долей достоверности. Если, к примеру, дышит с трудом и хрипит, понятно, что он астматик, если губы синюшные — сердечник.

— А Саакашвили?

— Когда этот господин смотрит в камеру (не говорю уже о галстуке, который я даже в тяжелом состоянии задумчивости, наверное, не стал бы жевать), глаз у него неадекватный. Не хочу обидеть его — может, он с детства такой, я ж не знаком с ним лично. Мне меньше всего хотелось бы ставить ему какие-то диагнозы, но как у доктора он вызывает у меня опасение.

«ЗА СЧЕТ ЧУЖАГО ВОДОЧКИ С ЗАКУСЬЮ ДА НА ВОЗДУСЯХ? ОДНАКО ПРЕДЕЛУ НЕ ВИЖУ»

— Разве в том моя вина,

Задыхаться от вина с водкой?

Никогда не прикидывали, сколько за свою жизнь выпили?

— Много. Очень!

— Это вагон, цистерна?

— А сколько в цистерне тонн? 30? 60?

— За один присест вы могли выпить литр, два?

— Ну, литр — это минимум.

— А максимум?

— Это с хорошей закусочкой, да? В нормальной компании? На этот счет есть анекдот хороший, который один священнослужитель мне рассказал.

Прихожанин спрашивает: «Скажите, батюшка, а сколько бы вы могли выпить?». Святой отец на секунду задумался: «Так водочки али вина, сын мой?». — «К примеру, водочки, батюшка». — «Водочки... Позволь уточнить, сын мой: с закусью али без оной?». — «К примеру, с закусью». — «Водочки с закусью... А в закрытом ли помещении, али на воздусях?». — «На воздусях, батюшка». — «На воздусях водочки с закусью... Последний вопрос: за свой счет али за счет чужаго?». — «Ну, к примеру, за счет чужаго». — «За счет чужаго водочки с закусью да на воздусях? Однако пределу не вижу».

— Моня не гордый,

Моня пьет на свои.

Саша, он же Александр Яковлевич, тоже?

— Абсолютно. Не утверждаю, что всю жизнь пью на свои, — меня, разумеется, угощали, и я с удовольствием это принимал, но и сам реку могу разлить хорошую. Никогда ни у кого не попрошайничал.

— Кстати об «угощали»...

как дожить до утра...

Неужели и впрямь не представляли, как дотянуть до рассвета?

— Ну, а чему ты удивляешься? Просто мне было плохо.

— Плохо физически или морально?

— Конечно, морально — что там физически?! Тяжелые времена были, есть и, к сожалению, будут, однако это мои проблемы. Люди приглашали к костру, чтобы я посидел с ними, повеселился, поговорил — ну, и я шел, потому что, может, искал в этом спасения.

— Не раз судьба натягивала вожжи,

я видел мушку на стволе.

Действительно видели или это поэтическое преувеличение?

— Мушку на стволе? Видел.

— В какой ситуации?

— Приходилось стрелять.

— Говорят, в последнее время у вас начались со здоровьем проблемы...

— Есть хорошая поговорка: «Если я просыпаюсь и у меня ничего не болит, значит, я умер». Дима, ну все-таки не мальчик уже, и хотя, в принципе, я нормально себя чувствую, определенные возрастные изменения в организме происходят, и они дают о себе знать. Это не значит, конечно, что я уже на финишную вышел прямую, но кокетничать со «старухой» совершенно не собираюсь — слишком хорошо ее знаю.

— Вечный ребус:

Кто ей дал права?

Вы себе уже на этот вопрос ответили?

— Однажды мы говорили с тобой о теории, которую я сам для себя придумал: нужные уходят раньше потому, что достигли совершенства, и Господь забирает их, дабы дать им возможность пожить в раю.

— Но, господа, как

средней полосы.

К суициду вы никогда близки не были?

- (Отрицательно мотает головой).

— И слава Богу!

— Суицид, я считаю, удел...

— ...слабых?

— Нет, я не думаю, что многие, ушедшие добровольно из жизни, были людьми слабыми. Наверняка, среди них было большое количество сильных личностей, просто, чтобы на такое решиться, нужно пошатнуться в мозгах, перейти в некое болезненное состояние. Я, слава Богу, никогда до такого не доходил.

— Я часто просыпаюсь в тишине

И кто кого — пока еще неясно.

Откуда у вас, человека послевоенного поколения, такие яркие фронтовые впечатления?

— У меня есть, признаюсь, два навязчивых сна: об одном говорить не буду — он мой, а второй — это война, он все время меня преследует. Думаю, в одной из прошлых жизней это со мной было.

— В Афганистане

Несет наших братьев домой.

Вам хотелось бы сейчас хотя бы на часок снова оказаться в Афганистане?

— Очень, но с правильным пониманием вопроса, да? Вернуть войну не хотелось бы — ни в коем случае!

— Но в места, где когда-то уже были, тянет?

— Да. Очень-очень-очень!

— Хотя бы в отдаленной перспективе вы такое возвращение планируете? Туристом...

— В Афган? Ну а почему нет? Вообще-то, туристических красот мы там не много видели, но если собрать пацанов и рвануть посмотреть, где бывали, это было бы интересно, наверное.

«ВЫСОЦКИЙ — ЭТО СГОРЕВШИЙ АСТЕРОИД, КОМЕТА. ОПАЛИЛ ХВОСТОМ ОГНЕННЫМ МОЕ ПОКОЛЕНИЕ, И ВСЕ МЫ СО ШРАМАМИ ОТ ЕГО ОГНЯ»

— Прощается с теплом Нескучный сад

Кому небезразличны небеса.

Кому, на ваш взгляд, эти голоса принадлежат?

— Прежде всего, конечно, Иосифу, которому посвящена эта песня, а еще многим: и тем, кого больше нет, и тем, кто сегодня по-прежнему с нами, — дай Бог им здоровья! Я, например, очень радуюсь, встречаясь с Владимиром Михайловичем Зельдиным, бесконечно счастлив видеть Галину Павловну Вишневскую — все это знаковые личности, без которых наше общество было бы гораздо беднее. Своей жизнью, своим творчеством, своими делами они обогатили наш духовный мир.

— Над заснеженным садиком

Где он лег отдохнуть.

Когда вы начинали, многие часто сравнивали вас с Высоцким: интересно, что Владимир Семенович значит для вас сегодня?

— По крайней мере, он один из тех голосов, о которых я только что говорил, причем очень явный голос, задающий тональность.

— Вы слушаете его? Просто так, для себя, в машине?

— Безусловно. Из людей с гитарой — они разные! — постоянно слушаю двух: Высоцкого и Визбора. Высоцкий — это комета: он, словно астероид, попавший в плотные слои атмосферы, сгорел, но опалил своим хвостом огненным Землю, мое поколение. Таких ярких шлейфа, я думаю, было в моей жизни два — «Битлз» и Высоцкий, но если Джон Леннон и компания — это музыкальная в чистом виде эпоха, то Высоцкий — наша история, наша философия, наша жизнь. Владимир Семенович оказал на нас колоссальное влияние, но и Булат Шалвович Окуджава, к примеру, для меня планета. Согласен, никого он не опалил, но не стало его, и что-то сместилось, да? Планета вышла из Солнечной системы, и нарушились какие-то центробежные силы...

— Здорово как сказали!

— Это с уходом многих людей происходит, и хотя никого некоторые не опалили, как, например, Пастернак...

— ...Солженицын...

— ...да, совершенно верно, а вот Владимир Семенович просто ф-ф-ф-фух! — и все мы со шрамами от его огня.

— Какая его песня вам больше всего нравится?

— Ой, да почти все. Есть у него вещи и проходные, как и у «Битлз», типа: «Дизи-дизи-дизи, мисс Лиззи». Ясно же, рок-н-ролл. Ну и замечательно — такой рокешник...

— ...вы тоже можете выдать...

— Запросто — отвечаю, и даже лучше, наверное, но 98 процентов творчества «Битлз», как и творчества Высоцкого, мне очень близко, понятно и дорого.

— Телевизор включаю — тоска.

С Афгана не стрелявший АК...

А выбросить телевизор вообще не хочется?

— Нет, это тот же наркотик.

— Новости, небось, не пропускаете, а что еще смотрите?

— Предпочитаю «НТВ плюс», где масса замечательных телеканалов (в том числе восемь спортивных — один лучше другого), в основном выкраиваю время на новости и какие-то официальные истории.

— Чем шире лоб и выше рост,

Тем лилипуты злее!

— (Улыбается). Аксиома!

— Лилипуты часто вас донимали?

— Они и сейчас донимают, просто раньше я внимание на них обращал, а сейчас нет.

— Извините, что на свадьбах не играю,

А бармены, как правило, не пьют.

Неужели за очень большие деньги не споете на чьей-то свадьбе?

— Спою.

— Изменилась, получается, ситуация? Кризис?

— Нет, просто такую запрошу цену, за которую ни одна свадьба меня не возьмет. С другой стороны, если планку эту все же преодолеют и выплатят гонорар, я, конечно, закрою глаза, поставлю перед собой воображаемую стену и спою, потому что уважительно отношусь к денежным знакам.

— Но к себе-то еще уважительнее?

— Разумеется, себя почитаю больше, но сумму, которую попрошу за свадьбу, мне вряд ли заплатят — гарантирую на 99,9 процента.

— Озвучьте, пожалуйста, цифру...

— Коммерческий секрет — сам понимаешь...

— Ах, если б было бы можно,

Я б всю душу свою промотал у цыган...

Любите ромов?

— Обожаю!

— И промотали бы у них душу?

— Думаю, если бы жил в ХIХ — начале ХХ века, со мной были бы сложности, я бы, наверное, присел на цыган, как сегодня некоторые — на казино. Для меня ромы — это опасная история: я всегда их готов слушать, и меня они любят, узнают на вокзалах. Цыгане ко мне очень тепло относятся, и я к ним тоже, потому что, повторяю, национальностей для меня не существует.

— Братство угнетенных народов?

— Не думаю, что уж такие сегодня они угнетенные, просто ведут жизнь, какая им нравится. Любой цыган может получить нынче медицинское образование, другое дело, что им это не очень, наверное, нужно.

— Я много пил и знал красивых женщин,

И через шар бил в середину от борта...

В бильярд вы играете?

— А как же...

— И нормально выходит?

— Ну, мой уровень — где-то между средним и хорошим, то есть выше среднего, но послабее хорошего.

— Любитель?

— Конечно, не профессионал. Я тут недавно встал с бронзовым призером Союза, так они же с кия восемь шаров забивают — это нормально.

— Зачем им партнеры?

— Я просто хочу, чтобы ты понял. Ты сам вот в бильярд играешь?

— Посредственно...

— А что значит профессионал? Сегодня, кстати, бильярд, как и вообще весь спорт, очень помолодел. Мальчики по 18-20 лет, ну, может, на год-два старше, стоят за столом по восемь-десять часов ежедневно — это колоссальный труд и не очень денежный. Знаешь, есть замечательное выражение в бильярде: «Классный удар, но не денежный», с финансами они, к сожалению, нынче не очень в дружбе. Скуповато их мастерство оплачивается, но они фанаты.

«ПРОБЛЕМА НЕ В ТОМ, ЧТО БЕССИЛЬЕ МУЖЧИН РАСТЕТ ИЛИ МАТРИАРХАТ ПОЯВЛЯЕТСЯ, А В ТОМ, ЧТО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ УНИСЕКСТВО»

— При косе — про коней

Чем быть сильной при вашем бессилье.

Бессилье усугубляется?

— Есть у меня в тему старое четверостишие:

Мужчины! Говорят, нас стало меньше,

Но женщин тоже надо поискать.

Сегодня усугубляется унисекство, и это на самом деле плохо. Понимаешь, проблема не в том, что бессилье мужчин растет или матриархат появляется, а в том, что распространяется унисекство, и когда оно еще и поощряется, это ужасно!

Слушай, у меня есть администратор... Я очень люблю свой персонал и эту женщину, в частности, она со мной уже много лет и все время в джинсах, а тут вдруг платье надела: у ее мужа был день рождения, и она при параде пришла на работу, чтобы оттуда потом ехать праздновать. Я восхитился: «Оля, это же колоссально! Боже, какое счастье — ты же красавица». Нет, я не против джинсов, брюк и тэ дэ, и тэ пэ, но это одна из причин того, что мужчин, как нашим девушкам кажется, меньше становится. Ладно, пусть так, ну а вы пробовали побыть женщиной? Пробовали сделать что-нибудь для того, чтобы муж или бой-френд почувствовал себя в большей степени сильным полом? Вы же сами во многом не даете нам ощутить себя мужиками, и потом, красавицы, вы насмотрелись французских, итальянских, американских и прочих киношек мачистых...

— ...и ищете суперменов...

— ...а здесь — в Киеве, Виннице или в Воркуте — их нет. Мы абсолютно другие, у нас иная история. Процесс отношений полов взаимосвязан и взаимообразен, ничего друг без друга не получится, но до тех пор, пока все будут идти в этой упряжке унисекса, нам будет сложно находить взаимопонимание.

— Женщина моя — моя гитара.

В каком смысле?

— Во всех, кроме физиологического, — до этого извращения я еще не дошел.

— Не зарекайтесь!

— Ну ладно тебе!

— Под солнцем южным, как под грудью у мадам,

Немножко жарко, но до одури приятно...

Вы любите большой бюст или маленький?

— Зависит от времени года и состояния души.

— Дома ждет холодная постель,

Пьяная соседка, а в глазах похоть.

Со сладострастными соседками у вас что-то было?

— В основном у меня были соседи. Дамы попадались чаще всего пожилые, поэтому как-то не срослось, но с соседками, так сказать, по планете кое-что, конечно, случалось...

— С детства верил я поэту,

Счастье темным коридором.

Насчет чужих жен и темных коридоров автобиографично?

— Собирательно...

— Лаконично...

— Зато правда!

— Будний день,

Да из дому удрать.

По-прежнему удираете?

— Естес-с-но, хотя дома-то и так три-четыре месяца в году бываю — куда же еще сбегать? На восемь месяцев завеиваюсь...

— Какая разница в том, что со мною было?

И где меня три дня, как облачко, носило?

Что, пропадали иной раз на три дня?

— Ох, пропадал...

— И не звонили родителям, не говорили, где вы?

— Один раз получил от интеллигентного папы за это по морде. Ну что поделаешь — заслужил: это же мальчишеские дела. Кто из нас не убегал, кто не хватался, как за соломинку, за идиотскую фразу: «Папа, у меня не было двух копеек позвонить»? Эта отмазка известна многим и вызывает у взрослых людей смех. По крайней мере, усмешку.

— Белла, не ломайся,

Мы давали изумительный гастроль?!

Песня посвящена вашему директору Белле Михайловне Купсиной?

— Это, видимо, Господь так распорядился, потому что все песни про Беллу были написаны, когда Купсину я еще и в глаза не видел.

— А когда увидели, поняли, что она — прирожденный административный талант?

— Можно сказать и так.

«ПРИНАДЛЕЖУ К ТОМУ ТИПУ МУЖЧИН, КОТОРЫЕ НЕ РАССКАЗЫВАЮТ О СВОИХ ЖЕНЩИНАХ ДАЖЕ РОДНОМУ ОТЦУ И БРАТУ»

— Когда ты далеко,

И не попадал в мотив.

Кому посвящены эти строки?

— А вот это уже, прости, тебя не касается. Всегда говорю, что принадлежу к тому типу мужчин, которые не рассказывают о своих женщинах даже родному отцу и брату (как-то у нас в семье так заведено). Более того, я резко негативно отношусь к мужикам, которые...

— ...любят чересчур откровенничать...

— ...и либо в собственных книгах, либо в бане о своих сердечных делах и похождениях треплются. Не мужское это, считаю, дело, и очень нечестно по отношению к женщинам так поступать, поэтому никогда и никому о романах своих не рассказывал, не рассказываю и рассказывать не буду.

— Как любил я Зойку одевать —

Ей, что ни надень, всегда к лицу.

Любите слабый пол принаряжать?

— Очень!

— Вещи покупаете лично?

— По-моему, гораздо интереснее так: вы вошли, ты сел, а женщина...

— ...встала...

— А женщина одевается. Ты ею любуешься, а потом достаешь кошелек и платишь — это такой кайф!

— Снова на дворе

А моя вдовой померла.

Неужели финал действительно оказался таким прискорбным?

— Та струна — да, благополучно скончалась.

— Жалели об этом?

— Нет — другую нашел.

— Было время, были силы,

Вытерли мое пальто.

Неужели это про вас?

— И про меня в том числе. Это такой собирательный, если хочешь, образ вечного жида, к коим я тоже отношусь.

— А старый конь -

Он вообще не пашет...

Что конь — понятно, но почему старый?

— Потому что и я уже немолодой.

— Можно же было написать «немолодой конь». Или по мелодике лучше «старый»?

— Есть поговорка такая: «Старый конь борозды не портит», но, чтобы не услышать в ответ от девушек, что он глубоко не вспашет, лучше сразу предупредить, чтобы вопросы потом не возникали: «Да он вообще не пашет».

— И на болотах все как прежде -

Как за птичками ходил.

Вы свою занавесочку спалили?

— Вышил себе новую. Одну перевел — другую повесил, эта выцвела, та засохла... Разным временам и занавесочки необходимы под стать.

— Это хорошо?

— Это правильно (копирует Горбачева), потому что мы перестраиваемся постоянно, понимаешь?

— Было все это так, только время не ждет,

Но не тянут винты, вязнут в волнах.

Ваши винты еще не буксуют?

— Да вроде бы нет.

— А творческие?

— Бывает, что и стопорятся... Приходится посылать водолазов счищать с лопастей водоросли...

— Сами этим не занимаетесь?

— Ну, я не могу же сам себе провести техобслуживание. Бывает, горючка кончается — надо заправиться. По-разному происходит: постоянно в одинаковом режиме винты крутиться не могут — нет такого механизма, который работает, не уставая. Не придумали еще perpetuum mobile — ищут, но пока безуспешно, и то же самое с человеком, с его творчеством. Слава Богу, я пока чувствую в себе силы, и ходовая моего, так сказать, судна...

— ...смазана...

— ...еще может работать.

— Зашуми, пойди опять ты кругом,

Где-то там бежит по заливному лугу...

Ваша бедовая голова еще зашумит? Вы можете себе такое представить?

— Конечно. Господи, да она совсем недавно шумела — почему нет?

— Без последствий?

— Так я же не про алкоголь!

— И я о другом...

— Ну да, без последствий, а че? Все-таки человек я... Мы же договорились, что пусть старые или немолодые, но ходовая-то еще в порядке...

— Любовь мою последнюю

Последняя любовь еще впереди?

— Never say «never» — никогда не говори «никогда», да и как можно загадывать? Как? Может, она впереди, может, и позади — не знаю. Человек, я так думаю, способен влюбиться и в 80.

— И, говорят, влюбляются...

— Ну, вот видишь...

«МОЯ ДОЧЬ, — ПРЕДУПРЕДИЛ Я БУДУЩЕГО ЗЯТЯ, — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ РАЗВЕДЕННОЙ: МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ВДОВОЙ»

— Как трещали цикады,

Был отец мой нестарый и мать молода.

Часто ли вы видитесь с родителями, и какие знаки внимания им оказываете?

— Родителей навещаю всегда, когда нахожусь в Питере. Сегодня я для них (после смерти брата особенно) все — и моральная поддержка, и материальная: един во всех лицах...

— И свет в окне, и смысл жизни, правда?

— Совершенно верно, поэтому какие знаки внимания? Они обо мне думают ежедневно, ежечасно, ежеминутно и ежесекундно, и если не позвоню день домой, мама уже претензии предъявлять начинает...

— Вы что-то им дарите?

— Ну, конечно.

— Чем в последний раз баловали стариков?

— Папе подарил пару свитеров на зиму, а маме привез из Израиля картофелечистки — она очень просила. Да нет, я постоянно им что-то тащу, не прихожу никогда в дом без цветов и сумки продуктов. Ну а как же?

— Благодарю, Господь, за счастье дней,

Что это были за дни?

— До ее замужества, а сегодня она...

— ...не только ваша?

— (Грустно). Не только моя. Теперь она принадлежит мужу, двум своим детям.

— Вы к супругу ее ревнуете?

— Нет. Абсолютно. А че?

— Зять нравится вам?

— Хороший парень. Ты пойми: я отец...

— ...атэц...

— ...мне главное, чтобы он ее любил.

— Любит?

— По-моему, да.

— Тогда пусть живет!

— Ну не случайно же перед свадьбой я его предупредил: «Моя дочь не может быть разведенной — может быть только вдовой, понимаешь?». Он понял...

— Не зная русского языка, по выражению глаз...

— Короче, объяснил ему, что к чему. Нет, произнес это, конечно, шутя, но в каждой шутке есть доля правды. Смотри: они уже 11 лет вместе, старшему внуку 22 декабря исполнится 10 лет. У них в семье ладно — я это вижу, а родителям ничего больше не надо: все остальное приложится. И мы поможем, и они сами с усами, но если он ее любит, папа доволен.

— Уже старушки кажутся родными,

И мусор выносить иду в кашне.

Неужели действительно бабульки родными кажутся?

— Они тоже, чтобы ты знал, бывают разные. Встречаются такие — ой-ой-ой! И девочки-старушки бывают, и старушки-девочки...

— Не хочу стареть, не хочу,

Дело запахло внуками...

Скоро и правнуками запахнет — вы к этому философски относитесь?

— Ну ладно, ладно! До правнуков у меня еще время есть.

— Ну, еще лет 10 и...

— Нет, мне не хотелось бы, чтобы Дэвинька в 19 лет стал отцом — я консервативный человек, патриархальный, и считаю, что тинэйджеру это рано. Да, неизвестно, что лучше, а что хуже, но мне кажется все-таки, что мужчина готов быть отцом не раньше 24-х-25-ти лет.

— В этот вечер я так одинок,

Я так промок, налей, сынок.

Ну и можно дополнить эту цитату:

Сорок лет почти один,

Лампу тру, как Аладдин...

Вы часто чувствуете себя одиноким?

— Думаю, чем более человек публичен, тем более он одинок.

— Высота одиночества —

И стоять нету сил...

Что же, простите, делать?

— Ну, не случайно же этот элемент исполняют только хорошо подготовленные гимнасты.

— Ведь нет у одиночества

Так уткнуться хочется.

В чье плечо вам хочется уткнуться сегодня?

— В плечо близкого человека. Могу уточнить: прежде всего в мамино...

— Достойный ответ, между прочим... Чтобы никого не обидеть, да?

— Дим, ты пойми: все в этой жизни бывает. Вообще-то я никогда не плакался, но могу представить себе ситуацию: сядем с каким-нибудь дядькой, бухнем при наличии желания и возможности, и в его плечо, допускаю, мне захочется вдруг уткнуться (что не значит броситься и обрыдаться). Близкий человек может появиться в любую секунду — все зависит от ситуации, но мама — она вечна, и в ее плечо хочется утыкаться 24 часа в сутки, потому что оно мамино.

«ПАМЯТНИК СЕБЕ Я УЖЕ МЫСЛЕННО ПРИГОТОВИЛ: ХОЧУ, ЧТОБЫ НА ПЛИТЕ У МЕНЯ СОБАКА ЛЕЖАЛА»

— Одинокий волк — это круто,

И не стоишь в нем ничего.

В каком смысле ничего не стоишь?

— Да во всех. Мы уже с тобой говорили: от сумы да от тюрьмы не зарекайся, и в нашей новейшей истории проходим это едва ли не каждый день. Гиганты мысли...

— ...отцы русской демократии...

— ...апологеты бизнеса и денежных знаков только вознеслись: «Все, я владею миром» — бах! — послезавтра на нарах...

— ...и по этапу — в Читу...

— ...к примеру.

— Одиноким волком я бегал

И одиноким волком умру.

Хорошая смерть?

— Не очень приятная, наверное, но уважаемая.

— Интересно, а вы видели документальный фильм про эвтаназию, который недавно показали? Как вы относитесь к уходу по собственному желанию?

— Это один из моментов, провоцирующий жаркие споры у студентов мединститута, но чем ты старше, тем больше видишь смертей родных, и тем сложнее к этому вопросу относишься. Не знаю!.. Только сам человек в силах принять такое решение — никто за него это сделать не может. Представь: твой близкий-преблизкий при смерти, сильно страдает — ему остался, ну, скажем, год мук, — но кто даст гарантию, что через семь месяцев не изобретут какое-нибудь лекарство, которое его вылечит?

— Довод...

— Да, эти семь месяцев бедняга промучается, но появится препарат, которым ты его вытащишь с того света, и он проживет еще лет 20, а то и 30 — да даже пусть год или два. Это, повторяю, конкретный близкий тебе человек, которого жалко, а не какой-то неведомый дяденька N. Будем мы его эвтанировать или нет? Я почему так напрягся сейчас, почему даже присел поближе?

— Тема такая...

— Потому что это проблема важнейшая и нужно очень точно ее понимать.

— Песни дочке завещавши, я уйду, не попрощавшись,

Поскрести могилу лапой по весне.

Некоторые, как поэт Танич, пишут заранее сценарии собственных похорон и отдают указания по судьбе творческого наследия. Вы, простите за бестактный вопрос, над этим задумывались?

— Задумывался, только никак не могу с духом собраться. Прикидывал, как это сделать...

— Ну и какие соображения?

— Памятник себе мысленно уже приготовил.

— Какой?

— Хочу, чтобы на плите у меня собака лежала — все!

— Процедуру в общих чертах тоже определили?

— Я тебя умоляю — зачем, хотя музыку, которая должна играть у меня на похоронах, придумал. Вот ее распишу — если будет, конечно, время.

— Музыка ваша?

— Нет, разумеется, — зачем мне моя? Я что, сумасшедший, что ли? Черная такая, негритянский госпел — чтобы народ просто отваливался. Черные душу рвут здорово!

— А как здорово в «Спящей красавице»

Эти сказочки Шарля Перро.

Вам тоже встречались нечасто?

— Да много, наверное, было в моей судьбе сказок: красивых и не совсем, страшных и добрых. Вся жизнь человеческая — сказка.

— Я знаю, что у вас есть идея — вы ее даже запатентовали! — выпускать газету под названием... «Радость»...

— Да, только профессионалов нужно найти.

— Классная мысль — в эпоху победившей чернухи дарить читателям что-то светлое, феерическое...

— Пожалуйста, ты медиа-босс — предлагаю издавать вместе. А что, давай сделаем! Газета «Радость» должна выходить на хорошей бумаге, цветная, красивая, радостная, там будут поздравлять звезду Машу Сидорову со свадьбой, но не станут перечислять количество гостей и выпитого шампанского, а просто напишут: «Дорогая Маша, с бракосочетанием...

— ...мы так за тебя рады!..

— ...Желаем тебе счастья, здоровья и деточек, как на елке веточек!». Вот так надо приветствовать звезд, а у нас из этого делают балаган, от которого просто тошнит.

— И так как все мои вопросы

К светлым далям Подпорожья.

Вы что же, действительно мечтали полететь в космос?

— А я и сейчас бы не отказался, если бы было здоровье и 20 (или сколько там это сегодня стоит?) миллионов долларов.

— Вроде уже под 50 — инфляция...

— Короче, если бы у меня были лишние, с удовольствием туда бы рванул.

— Если завтра Мавзолей будет срыт,

Плевать, я хуже знал времена.

Дальше фраза просто гениальная.

Если черный попадет в Белый дом,

Плевать, я хуже знал времена.

Насчет черного, который попадет в Белый дом, — предсказание покруче Глобы. О чем вы думали, когда это писали?

— Просто я люблю и знаю Америку, а ты что хотел бы — чтобы при таком количестве афро— и латиноамериканского населения черный не смог бы стать президентом Соединенных Штатов?

— Но вы довольны, что Обама им стал?

— Я в США не живу, но раз они посчитали нужным его избрать — нормально.

«АБСОЛЮТНОГО СЧАСТЬЯ НЕТ: ДАЖЕ ЧЕЛОВЕКУ В КРАЙНЕЙ СТЕПЕНИ ДЕБИЛИЗМА, КОГДА ОН КАШУ РУКАМИ ЕСТ, МУХИ МЕШАЮТ»

— Безответны многие вопросы.

В туфельках за пару тысяч баксов?

А действительно, почему?

— Ты наверняка сталкивался с очень богатыми людьми, которые приходили к тебе и просили помочь им издать книжку или записать диск. Лично я таких видел, и это очень смешно. Им хватает всего, но хочется еще популярности: «Хорошо бы, чтобы узнали меня как писателя, чтобы я песни спел». Это оттого, что здесь (показывает на грудь) маловато: весь в шоколаде, туфли за две тысячи баксов, а сердце, душа босые какие-то.

— Диссонанс...

— Еще и какой!

— Иногда богаче нищий,

ничем не держит.

— Это уже о других людях.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Почему опять-таки Гоген из Франции махнул на Таити? Почему некоторые...

— ...навсегда в Тибет уезжают...

— ...и уходят в монастыри? Потому что, наверное, хотят быть богаче духовно.

— Йом ве-лайла, йом ве-лайла

Еврей судьбой каждый день играет.

Вы тоже?

— Да, потому что с тех пор, как распяли Христа, определенные сложности в существовании еврейского человека и в его отношениях с остальным миром имеются.

— Целая жизнь легла в землю проседью,

За счастья миг платил.

Александр Яковлевич, разве же это жизнь?

— Конечно!

— Вы сейчас, по-моему, призадумались: «С чего это я так?»...

— Да нет, правильно все написал и убежден, что тот, кто достиг определенного положения в профессии, в обществе, — ну, если только он не украл, не убил! — просто обязан был пройти через многое. Особенно в нашей стране: куда ни глянь, с этим столкнешься. Возьми любого (повторяю, если он не украл и не убил) — это очень много вытерпевшие в жизни люди, терпигорцы.

— Ау... Днем и ночью счастье зову.

Ау... Заблудился в темном лесу я.

Я почему-то вспомнил сейчас одну песню — ее Иосиф Давыдович пел когда-то: «И счастья нет, и счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот». Где же оно — счастье? Вы для себя нашли на этот вопрос ответ?

— Для меня счастье — что-то мгновенное, оно может длиться час, день или месяц, хотя месячное — это уже много: хорошо бы недельное было. Как правило, оно одномоментное: ты что-то классное сделал и испытал счастье, встретился с каким-то человеком красивым, с которым тебе хорошо было, — счастье, ты, предположим, голоден, как волчара...

— ...позорный...

— ...желудок свело, и вдруг тебе подают сумасшедший бифштекс — счастье. Свое! Настоящее! Поэтому для меня... Не знаю, есть ли абсолютно счастливые люди, которые пребывают в этом состоянии постоянно... Думаю, нет.

— В психбольнице таких много...

— Ну, не скажи — даже человеку в крайней степени дебилизма или имбецилу, когда он, абсолютно, казалось, счастливый, кашу руками ест, мухи мешают — приходится их отгонять. Ему тоже кое-что не по кайфу, ты понимаешь, поэтому абсолютно всем удовлетворенных на этом свете не бывает. Возможно, в раю, куда Господь прибирает...

— ...но и там мухи райские...

— Не знаю... (Задумчиво). Сам я там не был, писем оттуда мне никто не писал, но, может, там есть для особо отличившихся умерших абсолютное счастье... На земле, убежден, его нет.

«ХОРОШИЙ ДОМ, КРЕПКАЯ СЕМЬЯ — ЧТО ЕЩЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬ СТАРОСТЬ?»

— Тот, кто беды не знал,

Тот счастья ни капельки не нашел.

Это аксиома?

— Да, я в этом уверен. Так уж устроен мир.

— Мужское плечо и женская рука

А значит, мы живы.

Жизнь для вас — это наличие новой строки?

— И это тоже, а еще возможность ощутить себя нужным в профессии, почувствовать благодарность человеческую за то, что для людей сделал, — ничего выше для меня нет. Все остальное замечательно: хороший дом, крепкая семья — что еще нужно, чтобы встретить старость? Но все теряет смысл без огромного удовлетворения тем, что свою жизнь ты смог построить правильно — чтобы она послужила не только тебе самому.

— Прошлой жизни вернуть ворожбу

Всем нам быть суждено.

И вам тоже?

— Конечно.

— Вам грустно это сознавать или радостно?

— Хм, а что же здесь радостного? Повторюсь: мы с тобой не в раю, а в совершенно другом месте, где терпим смертные муки.

— Махну, не глядя, думский кабинет

По зонам и на сценах разных стран.

Жизнь удалась?

— Есть (смеется) шикарный плакат: красная икра, и на ней черной икрой написано: «Жизнь удалась»...

— Но это же не про вас...

— Слава тебе Господи, не про меня. Икру в больших количествах я не ем и вообще не очень ее люблю, а удалась жизнь или нет — не мне судить и не сейчас: об этом могут сказать люди, когда меня не станет. Только после ухода человека о нем вправе говорить: «Его жизнь удалась» (или «Не удалась») — имея в виду не количество автомобилей или карет, на которых он ездил, а прежде всего то, что он после себя оставил.

— Не жалею, что живу я часто, как придется...

Действительно не жалеете?

— Нет. Абсолютно. Каждый день моей жизни разный, и я никогда не сожалею о том, что было. Могу лишь посетовать на что-то, и все — так уж распорядился Господь.

— Александр Яковлевич, спасибо вам за интервью, за удовольствие, которое я получил... Мы вот сейчас беседовали, я вспоминал ваши песни... У вас не закралась при этом шальная мысль: «Господи, неужели это я все написал?»?

— Периодически я об этом думаю... Вот вышла недавно моя новая книга, меня спрашивают: «Хорошая?», и я отвечаю: «Шесть с половиной сантиметров».

— Вы знаете, так расставаться не хочется... Может, напоследок что-нибудь свежее прочитаете?

— А почему бы и нет? (Читает):

Заливали каток, изоленты мотали на клюшки,

Понимая, что их не берет во вниманье Господь.

Дмитрий Гордон