Диски с его записями живут в фонотеках, хозяев которых в консерваторию и плетками не загонишь. Хотя это - серьезная академическая музыка, по которой создана уйма теоретических исследований, а сам автор давно записан в живые классики. При этом и интерес широких народных масс, и восторги высоколобых теоретиков подпитываются одним и тем же обстоятельством. Музыка Филипа Гласса устроена вроде бы просто. Так, как давно уже не устраивается серьезная академическая музыка, а устраивается только музыка ну настолько несерьезная, что уже и не музыка. И как ему это удается, до сих пор не понимают ни широкие, в смысле народные, массы, ни узкие, в смысле высоколобые.

Про него говорят, что он "разрушил музыку". И что, наоборот, вернул академическому жанру актуальность. Что в его произведениях проглядывает нечто мистическое. Что, слушая его вещи, можно напрочь утратить чувство времени и не заметить, как пролетят несколько часов, которые длится, скажем, его "Музыка в двенадцати частях". (Это, впрочем, не говорят, это чистая правда.) И даже само слово "минимализм" в первый раз было применено именно к музыке Гласса, а только потом уже стало означать революционное музыкальное течение и попало в словарь любого тусовщика - куда-то на ту же полку, где лежат словечки "поп-арт" или даже "постмодерн".

Сам маэстро все эти разговоры воспринимает скромно и отстраненно. От того, что минимализм - его изобретение, открещивается. Роль реаниматора академического жанра замалчивает. Популярность считает весьма относительной, да и ту объясняет вполне по-американски: работать надо больше.

Американский взгляд на вещи

- Согласитесь, что массовая популярность - все же очень редкий случай для серьезного композитора?
- Я думаю, нужно определить, что значит "массовая популярность". Я назову свою запись удачной, если она разойдется тиражом 200 тысяч экземпляров. Но для поп-записи это было бы 2 миллиона, а для успешной поп-записи - 20 миллионов, то есть на два порядка выше. Я выступаю в концертных залах, а не на стадионах. Обычно на мои концерты приходят тысячи две человек - это, знаете ли, не поп-концерт. Полу Саймону пришлось бы устраивать 20 таких концертов, чтобы удовлетворить всех своих поклонников. Так что не нужно отрываться от контекста.
С другой стороны, мне нравится, что композитор, пишущий серьезную музыку, с такой небольшой аудиторией, как моя, или даже вполовину меньшей, уже становится очень известным - и мое имя известно людям. Но я известен потому, что много работал. Это не просто случайность. И все же не могу сказать, что мое имя при этом действительно стало много значить в мире культуры. В Штатах это более характерно для поэтов или художников, но не для музыкантов.

- Когда вы пишете для кино, вам приходится подчинять свою творческую свободу воле режиссера?
- В Голливуде - да, мы все это делаем. Когда я работаю с независимыми режиссерами вроде Реджио, на первом месте - вдохновение художника. Когда я работаю с любой большой киностудией, будь это "Парамаунт", "Дисней" или "Уорнер", то та сторона, у которой деньги, и заказывает музыку. Абсолютно буквально. Разумеется, никто не сидит рядом со мной и за меня не сочиняет, но какой именно будет звуковая дорожка, решаю не я. Мне остается только надеяться, что удастся убедить продюсеров согласиться на музыку, которая мне нравится. Но здесь уже нужно не только композиторское мастерство, но и умение настоять на своем... Да, мне это иногда удается - многие режиссеры соглашались работать со мной так, как я предлагал.

- А "так" - это как?
- Я уверен, что музыка к фильму должна создаваться с самого начала работы над ним, а не в тот момент, когда все, кроме звука, уже сделано. И при этом необходимо тесно сотрудничать с авторами фильма. Правда, в Голливуде это не принято. Скажем, в опере все по-другому, там мы обычно работаем с режиссером вместе, на равных. Хотя в этом случае, конечно, я тоже не полностью свободен, потому что это сотрудничество двух художников, то есть воздействие друг на друга, но цели у нас одни и те же.
По правде говоря, любой композитор, сочиняющий музыку к фильму ради заработка, скажет вам, что он теряет время, не создавая то, что он хочет. Думаю, это, как правило, верно.

- Значит, несмотря на известность, вам приходится сочинять ради заработка?
- Конечно, не только: я могу позволить себе и чистое творчество. Но не забывайте, что у меня нет ни финансовой поддержки от государства, ни грантов от каких-нибудь фондов, я не преподаю. Весь мой доход - от того, что я зарабатываю сочинением музыки и концертами.

- Вашу поездку в Россию поддерживало американское посольство...
- Да, но я не могу сказать, что собирался в России что-то серьезно заработать. Поездка в Россию интересовала меня совсем не деньгами, здесь о прибыли речи быть не может - прошу прощения... Просто я давно хотел съездить в Россию, потому что многие, кто там был, рассказывали мне, что русские - прекрасные слушатели, что русская аудитория - самые благодарные поклонники музыки. Россия знаменита этим. Годфри Реджио говорил то же самое, когда двадцать лет назад приезжал сюда со своим фильмом.

20 лет спустя

В 1983 году Реджио, бывший католический монах, привез на Московский кинофестиваль свою картину "Коянискацци", в которой не было ни сюжета, ни единого слова, зато было очень много Гласса, а в качестве основы - философия индейцев хопи. Фильм, который попытался в нескольких сотнях метров пленки объять нашу цивилизацию и нашу планету. Он снимался семь лет и, как утверждает Гласс, оказался провидческим. Наверное, поэтому для своего недавнего концерта в России композитор выбрал именно музыку к "Коянискацци" - вместе с самим фильмом. На сцену вышел странный оркестрик, на десяток серьезных человек в черном - несколько синтезаторов и духовых инструментов. Над ними возвышался экран, на котором мельтешило муравьиноподобное человечество, с высоты птичьего полета, со скоростью мушиного роя - и все под музыку, от которой защемит в душе у любого существа, душой наделенного.

Гласс был здесь же, в оркестре, по правую руку от дирижера. Он видел этот фильм уже раз двести и столько же раз играл к нему музыку. Он прекрасно знал, что у зрителей после фильма останутся вопросы, и вышел потом на сцену еще раз, уже один. Оказывается, он так всегда делает - просто чтобы поговорить с теми, кто хочет его услышать. Оказывается, знаменитый композитор верит, что иногда для объяснения музыки нужны слова.

- Вам близки взгляды Реджио на мир?
- Да, но я должен сказать, что изначально это все-таки его взгляды. Я провел долгие часы в разговорах с ним, пытаясь понять, что же он имеет в виду. И в конце концов мне стали очень близки идеи Годфри о том, какое место занимает в сегодняшнем мире технология: как она преображает мир, в котором мы живем, как технология становится культурой в себе и начинает вести самостоятельную жизнь, и эта жизнь больше не зависит о человеческих желаний. Человек только притворяется, что управляет ею.
Когда "Коянискацци" только вышел на экраны, мало кто понимал, о чем в этом фильме речь, люди не верили, что в нем есть какая-либо идеология. В наши дни, особенно после 11 сентября, фильм стал казаться невероятно актуальным. Некоторые сцены даже порой принимают за документы нью-йоркской трагедии. Но фильм вышел в начале 80-х. Я сам удивляюсь, как это происходит. И Годфри тоже.

- А какое место занимает технология в вашем творчестве? Вы ведь пользуетесь компьютером?
- Да, но не могу сказать, что компьютер как-то повлиял на мою работу. Скажем так: я начинаю сочинять карандашом на бумаге, и в этот момент моя музыка выглядит совершенно традиционно. А потом компьютер оказывается крайне полезным - например для записи звуковой дорожки к фильмам. Мы можем с его помощью очень точно и очень быстро подобрать картинку к музыке или поменять музыку к определенной картинке. Но это делаю не я сам.
У меня есть студия, в которой несколько человек занимаются тем, что с помощью компьютеров придают моей музыке окончательное звучание: создают аранжировки к синтезаторам или для записи.

Алгебра, гармония и политика

- Чем вам больше всего запомнился прошедший год?
- К несчастью, этот год был годом Буша, трудным годом для гражданских свобод, и многим это не по душе. Вся эта история с Ираком была большой травмой для американцев, во всяком случае, тех, кого я знаю. Дело в том, что некоторые президенты для Америки - это очень тяжелый опыт, не знаю, понятно ли это в России. В последний раз наша страна переживала подобное при Рейгане: тогда пострадала экономика, отношения с остальным миром тоже оказались под угрозой. Нынешний президент Буш еле-еле выиграл выборы - это значит, он не нравится половине страны. Но, поскольку у нас демократия, нам придется терпеливо ждать четыре года, чтобы изменить ситуацию. Я знаю, в русской истории все по-другому, но устраивать войны или революции, менять общественный строй - это не в наших традициях. Нам не нужно ждать падения капитализма, чтобы сменить Буша, - мы его в любом случае сменим. Но сложившаяся ситуация не может не волновать, поэтому, говоря о самом сильном впечатлении года, я говорю о политике.

- А как же искусство?
- В искусстве тоже не было никаких особенно приятных впечатлений. Оно ведь часть нашей культуры, а у нас в стране важнее всего - экономическая мотивация. Я бы так сказал: множество вещей хуже, чем могут быть. Прошу прощения за мой недовольный тон, понимаете, трудно делать хорошие фильмы, потому что обычно фильмы снимаются только ради денег. И все-таки находятся талантливые люди, такие, как Дэвид Грин, которого я очень ценю, или Йо-Йо Ма, который работает с Реджио, - люди, готовые работать в кинематографическом формате, несмотря на то что он развращен деньгами, - и эти люди создают прекраснейшие работы.

- Вы известны как человек, который много путешествует. В юности вы даже жили долгое время в Индии...
- Вообще-то я никогда не жил в Индии больше нескольких месяцев подряд. Но я ездил туда 20 раз. Почти каждый год в течение целой четверти века. Меня интересовали музыка, культура, люди. Теперь мне приходится совершать эти поездки реже: у меня маленькие дети. Но в Индии у меня остались очень близкие друзья, и эта страна стала важной частью моего видения человеческого общества. Кстати, возвращаясь к нашему разговору о политике: Индия - это самая большая по численности населения демократическая страна в мире. У них колоссальные проблемы, и все же они как-то умудряются более 50 лет сохранять демократию. И это, согласитесь, делает их интересной страной - в смысле внутреннего развития.
Мне также много дали поездки в Африку. Я бы сказал, что путешествия вообще очень просвещают и дарят ощущение свободы, и мне в этом смысле повезло с профессией. Я, наверное, даже немного устал от поездок в последнее время, но все равно продолжаю путешествовать.

- В студенческие годы вы изучали, кроме музыки, точные науки. Есть ли между ними что-то общее? Алгебра, гармония...
- Я не очень-то успевал по этим дисциплинам. Музыка получалась у меня лучше. Но этот период был очень полезен для меня в другом смысле. В то время я очень заинтересовался наукой во многих аспектах: наука и искусство, на мой взгляд, имеют немало общего. Часто, когда ученый предлагает новую идею, как это сделали Ньютон или Эйнштейн, первое, что они слышат от публики: "Это не так". Художников и писателей, которые предлагают новый взгляд на мир, ждет та же реакция. Часто музыка или живопись обращают внимание людей на что-то, что они знали, но не замечали, то есть помогают им увидеть и услышать.
Кроме того, хотя я и не был хорошим ученым, я усвоил, что представляет собой научный образ мысли. И это знание показалось мне интересным - оно помогло позже написать оперы об Эйнштейне, о Галилее, сочинить музыку к фильму о Стивене Хокинге (автор "Краткой истории времени", популяризатор теории черных дыр).

- Какой вообще сюжет, на ваш взгляд, лучше всего подходит для современной оперы?
- Я прошел через несколько этапов. В ранних операх: "Эйнштейн на пляже", "Эхнатон", "Сатьяграха" - общей темой были социальные перемены без насилия. А потом, в операх на основе работ Жана Кокто, речь шла о трансформации индивидуальности. Но все они так или иначе об изменениях - на личном или социальном уровне. В любой из моих опер вы найдете эту идею.

- В чем разница между Глассом сегодняшним и Глассом 30 лет назад?
- Мне довелось поработать со множеством великих артистов из Африки, Австралии, Индии и с некоторыми другими. Моя жизнь изменилась благодаря людям, с которыми я работал. Я многое узнал и думаю, мое понимание музыки стало несколько шире. Еще одно отличие - в том, что сейчас мир кажется мне более загадочным, чем когда мне было 25. Я знаю о нем меньше, чем раньше думал, что знаю.

См. по теме: "Мастер Гласс"