Мы разговариваем в небольшой репетиционной комнате. Незашторенные окна смотрят на крыши. Белые стены, один софит, несколько столов и в беспорядке столпившиеся разномастные стулья. "Мое любимое место в театре", - словно сценическую реплику в сторону, бросает Сергей Юрьевич.
И впрямь - ему к лицу эта неказистая комната. В ней нет места пафосу громких слов, но и спрятаться не за что. А он и не стремится. Сергей Юрский из редкой породы актеров, кто в жизни не играет. Разыгрывает, подшучивает - сколько угодно. Но никогда не приспосабливается. Время от времени его пытаются назначить властителем дум. Не получается - неудобен. Это ведь тоже в каком-то смысле роль. С годами стало очевидно, что он человек отдельный и на сцене, и в кино, и в литературе. Хотелось спросить: "Трудно ли быть Юрским?" Но уж больно пафосный вопрос, да и ответ у меня самой есть: "Юрский справляется".
- В канун своего семидесятилетнего юбилея вы посетовали, что по ХХI веку идешь, как по льду, причем не только скользкому, но и тонкому. За пять лет обрели почву под ногами?
- Дождусь лета - и тогда вплавь.
- Новое столетие уже можно как-то охарактеризовать, его черты определяются?
- Можно. Большое, непрерывное повышение технической оснащенности и колоссальное снижение компетентности. Если господин Янукович говорит, что Чехов есть великий и великолепный украинский поэт, то он не должен быть президентом. Это некомпетентность. Все! Какие бы договоры он дальше ни заключал с Россией...
- А еще в том же интервью вы заметили, что можно время определять по словам, которые, как лакмусовая бумажка, его проявляют. В начале 90-х все повторяли "если не секрет", потом каждая фраза начиналась с "как бы", и наконец, "задакали" с вопросительной интонацией. Что нынче?
- Сейчас слова английские, точного смысла которых я не ощущаю, но которыми все пользуются: рейтинг, имидж и прочее. Я думаю, их недочувствуют и те, кто употребляет. Знают просто, куда воткнуть. Однако замена слова "образ" словом "имидж" все-таки лишает ощущения того, а про что, собственно, идет речь.
- Вы в курсе, какой у вас имидж?
- Тот, который мне приклеивают. Например, интеллектуала, каковым я не являюсь.
- Еще мизантропа, идеалиста...
- И это ярлыки. Ошибаются все.
- Ну, бог с ним, с имиджем. У вас на сцене и в кино образов хватает. Сейчас много спектаклей в репертуаре?
- "Фома Опискин", "Предбанник", "Провокация", "Ужин у товарища Сталина", "Стулья", "Домашние радости". Это для меня более чем достаточно. Полагаю, что с некоторыми из них уже пора расставаться либо предъявлять что-то новое.
- Но вот ведь к Сталину вы вернулись после перерыва. Что--то переосмыслили в теме, в себе, в нас?
- Нет, перерыв был связан только с отсутствием актрисы. Правда, пошел на пользу, потому что мы спектакль возобновили, а не просто опять стали играть. И пришлось возобновление на время, когда Сталин снова стал проблемой. Возникли новые взаимоотношения со зрителем, я бы сказал, гораздо более плотные. Был период спада зрительского интереса, а теперь зал полный, и реакции стали разнообразны и содержательны.
- Единодушные?
- На одном спектакле замирают, на другом спектакле смеются, иногда чувствуется этакое пугливое отторжение. Разные реакции. Но это контакт, а не пустота.
- Если уж мы про Сталина заговорили, как вы относитесь к инициативе развесить в Москве к Дню Победы плакаты с его изображением?
- Я не очень представляю, какие плакаты. Если появятся просто большие портреты Сталина, то, по-моему, это будет уступка сталинистам. Идти с его портретами на митинг или демонстрацию - личное дело каждого. Когда инициатива исходит от власти, это какой-то сигнал.
- Вы ведь всегда были человеком общественным. У вас сейчас возникает желание участвовать в гражданских акциях?
- Моя гражданская акция - мои книги. Их мало читают.
- Почему вы так считаете?
- Да потому что я наблюдаю. Нет никакой обратной связи. Даже с моими друзьями и знакомыми, которым я их дарю. Они принимают, только подпишись. И все. Дальше тишина.
- Вас числят в шестидесятниках. А вы себя к ним причисляете?
- Конечно.
- Шестидесятники вроде бы такие активные...
- Они не единые. Я никогда не был ни стилягой, ни тусовщиком, ни клубным человеком. Я их играл на сцене. Мы были разными, разные сообщества, разные стили, разные темпераменты. Я сейчас с опозданием читаю роман "Москва--ква--ква" про раннее шестидесятничество, даже нет, про предшестидесятничество, но у меня не очень складывается с Аксеновым, и, может быть, прежде всего потому, что там мое время, мое сообщество, а читаю как будто про инопланетян.
- Что такое, по--вашему, сейчас наша общественная жизнь?
- По--моему, она фальшива, как и очень многое из того, что сейчас происходит. Люди притворяются, имеют на самом деле не те намерения, которые провозглашают. Начиная с благотворительности. Она существует, она необходима. Но присмотришься к благотворительным акциям и видишь - девиз один, намерения другие.
- А правозащитные движения?
- Правозащитные? Опять же все разные, как шестидесятники. Я отношусь прежде всего к личностям, а не к групповым явлениям. Когда речь идет, допустим, о Людмиле Алексеевой, я испытываю чувство глубочайшего уважения, даже преклонения и хочу его выразить. То же самое - Сергей Ковалев. У меня сохраняются отношения с Григорием Явлинским, за которого я многократно голосовал... Но сам я ни в какие движения никогда не входил.
- Вы и в театре человек отдельный. По-прежнему считаете, что актерская профессия на грани катастрофы?
- Нет, она зашла за грань. Хотя есть актрисы и актеры в возрасте, во цвете лет, молодежь - таланты. Есть хорошие спектакли. Но все это для меня скорее исключения. Не появляется целых "кустов" театров, как появились когда-то "Современник", Таганка, БДТ, когда параллельно работали Эфрос и Ленинградский театр комедии в лучшую пору, группа рижских и эстонских театров, тоже тогда еще наши... Было разнообразие школ, стилей, смешение индивидуальностей, широта репертуара. Сейчас я называю театрами только театры студийного типа - Фоменко, Женовач. Все остальное - фирмы, которые иногда изготовляют успешный проект, иногда менее успешный, иногда сваливаются в сторону антрепризы под видом театра репертуарного. По--разному. Так что, очевидно, разрушение не начавшееся, а уже состоявшееся.
- Из этого можно как-то выбраться?
- Я не учитель жизни, поэтому я не знаю. Полагаю, что обратно возврата нет. Если возникнет нечто сходное с русским драматическим репертуарным театром, то в каком--то новом совершенно варианте. Под словом "русский" я имею в виду не национальные черты, а тот психологический стиль, который был особенностью и примером для всего мира.
- Среди своих любимых авторов вы всегда называли Чехова. Каким он предстал для вас в юбилейном году? Почему не ставите?
- Его изнасиловали. Мне очень жаль. При всем моем сочувствии и моей бесконечной любви к нему. А к изнасилованной девушке, даже прежде очень любимой, трудно возвратиться. Мне непонятно, почему ежегодный фестиваль, называемый его именем, превратился в танцевально-пантомимическо-цирковой.
- А были в эти дни чеховские спектакли, которые произвели на вас впечатление?
- Мне нравится "Дядя Ваня" в Театре Моссовета. В основном нравится. Атмосфера, мизансценировка, чеховский текст, хотя я не вполне понимаю смещение некоторых акцентов при распределении ролей. Но в нем есть несомненные достижения - прежде всего Домогаров, Вдовина, Высоцкая и Карташева в маленькой роли.
- Ну а нашумевшие спектакли?
- Я не буду говорить о своих коллегах. Это не мое. Ноты не те.
- Какую же ноту, по-вашему в Чехове не берут? Мимо чего проходят?
- Мимо... Ходорковского проходят. Когда они с Лебедевым сидят в клетке и отвечают на вопросы - это два чеховских героя. Бесконечная печаль. Причем печаль не личная, а печаль русской жизни, на которой стоят все его раздумья и все любовные истории. Они на этом все нарисованы. Печаль сохранилась. Когда она выбрасывается и пьеса переводится в другой жанр... Не получаются никакие комедии. Не смешно. Если только дурака валять, тогда это вообще не близко Антону Павловичу. Он был деликатный человек. И не выставлял напоказ свои ощущения. Достаточно почитать его рассказы того же времени, повести. У него всегда было чувство юмора. Это правда. Он не мог сказать: я пишу драмы, я хотел выразить тоску русской жизни, я проехал до Сахалина... Он был человек, совершенно лишенный саморекламы, никогда не хваставшийся. Поэтому, мне кажется, и говорил о своих пьесах, мол, пустяки - комедии. То же я слышал от сходного человека, рифмующегося с Чеховым, Александра Володина: да это шутка, я просто так написал, не обращай внимания, да и вообще играть не обязательно.
- Последнее время самые близкие вам драматурги - Ионеско и Вацетис. Вы продолжаете скрывать, что Вацетис и есть Юрский, или это уже секрет Полишинеля?
- Какой Полишинель? Ответ на обложке написан.
- Зачем вам маска понадобилась?
- Это не маска. Это другой автор.
- Вы в него перевоплощаетесь?
- Мистика. Он пишет за меня. Я за него не пишу. И пишет не так, как я. Я пишу параллельно и издал в этом году новую книжку "Все включено". Вот это моя книжка.
- Оба эти драматурга, каждый на свой лад, - абсурдисты. Что, наша жизнь через такую призму лучше видится?
- Театр абсурда - взгляд с содранной катарактой, которая сейчас на глазах у подавляющего большинства. Взгляд шута, наивного человека, взгляд дурачка. А дурачок ясно видит. Все стали больно умные, и видят одно и то же, одно и то же. Здесь свежесть есть.
- Сейчас активно дискутируется вопрос, что театр не обращается к сложному человеку, опростился вконец.
- Согласен. Но если этот простой человек пришел в театр, билет отбирать, что ли? Ко мне такие не ходят. Они думают, что я интеллектуал. А я дурачок. Те, кто ко мне ходит, это, видимо, ощущают, поэтому у меня нет к ним претензий.
- Есть ли у вас какие-то замыслы, которые вы откладывали-откладывали, а теперь их пора пришла?
- Вот "Полонез" Вацетиса начал репетировать в Театре Моссовета. Он написан лет десять назад, а три другие одноактные пьесы, что войдут в спектакль, пролежали и того больше.
- На экране редко появляетесь. Не хотите мелькать?
- Старый и занятый в театре человек, как я могу мелькать? За последние два года вышли "Отцы и дети", "Полторы комнаты", вышел совершенно принципиальный для меня фильм "Лысая певица", сняты "Стулья", "Предбанник", "Ужин у товарища Сталина". Закончились съемки в детективном сериале "Естественный отбор". Разве мало?
- В каком настроении юбилей встречаете?
-- В откровенном. Вообще-то откровенничать, я полагаю, можно в своих ролях, в своих литературных трудах. А откровенничать, все время выступая, меня заставляет только юбилей, потому что просят.
- Что вам сейчас дает в жизни чувство опоры?
- Труд. Театр, кино, литература. И, несмотря на болезни, способность ходить по этой земле. Радоваться, что ходишь, смотреть глазами и радоваться, что они еще видят...
