Моя мама, пережившая Холокост, всегда говорила: "Можешь быть еврейкой внутри, но только не снаружи". Слишком рискованно было быть евреем.

Да, я признаю это. Я тайная еврейка.

Вы, вероятно, никогда и не догадались бы, что я еврейка. У меня светлые волосы и зеленые глаза. Я не ношу Звезду Давида – и никогда не буду – потому, что, именно, ее евреи должны были носить в нацистской Германии. Я не говорю об иудаизме с людьми вне своей общины. Я не трублю о том, что я еврейка и особенно о том, что я – религиозная еврейка. Так что я, как еврейка, веду тайную жизнь. До последнего времени я считала, что так лучше.

Есть много причин для сохранения этой тайны, но как я сейчас понимаю, самая главная – это Холокост.

Моя мать и ее сестра, пережившие Холокост, их родители были убиты в газовых камерах Аушвица. Когда моя мама говорит о своих родителях, то всегда плачет, ее сердце разбито – как будто это было вчера. И как будто она по-прежнему тот подросток, из жизни которого навсегда забрали родителей.

Я всегда относилась к Холокосту со смешанными чувствами. С одной стороны, меня тянуло к этой теме и я всегда хотела знать о нем больше. С другой стороны, он поставил на иудаизме такое ужасное клеймо! В результате все, что связано с еврейством, получило негативные ассоциации, с которыми я не хотела иметь ничего общего. Я не хотела считаться преследуемой еврейкой. Так что я оттолкнула от себя и Холокост и иудаизм.

Кроме того, меня не воспитали как еврейку. Моя мать вышла замуж за католика, так что я росла вне религии. Моя мать всегда говорила: "Нашей свахой стал Гитлер". Иными словами, если бы ее семья была жива, она никогда не вышла бы замуж за нееврея. Мои родители договорились не навязывать своих религий моей сестре и мне, и они выполняли свою договоренность.

Обучаясь в Сан-Франциско, я никому не говорила, почему пропускаю школу в Еврейский Новый год. Конечно, у меня не было бат-мицвы, мне это в голову никогда не приходило. Мы ходили в синагогу два раза в год, на Рош-ха-Шана и Йом-Киппур. В синагоге, я помню, моя мать и ее сестра плакали или сидели с болезненным выражением лица. Для меня это не имело никакого духовного значения и было связано лишь с негативом. Каждый год, как по расписанию, я сидела и смотрела на свою мать и тетю, уже и без того настрадавшихся, но страдающих снова.

Мы праздновали и Рождество, и Хануку, но мне всегда казалось, что Ханука – это плохая имитация Рождества, которое мы праздновали с радостью и пышностью. Мне всегда было жалко моих кузенов, которые праздновали только Хануку. В нашем доме рядом с красиво наряженной елкой патетически возвышалась менора с некрасивыми свечами. "Празднуя" Хануку, моя мать всегда плакала и пела песни на иврите, которые пел ее отец, пока был жив.

Я росла и искала Всевышнего и смысл жизни в этом мире, но не находила ответов в религии. Так как у меня не было доступа к еврейскому образованию, я обратилась к христианству, однако не понимала, зачем нужен Иисус (посредник?). Последней каплей стал один из уроков Библии. Я спросила, откуда они знают, что точно говорил Иисус и что имел в виду, так как существует столько переводов и версий Нового Завета. Им мои вопросы не понравились и меня попросили замолчать – просто верить и не задавать вопросов. В тот момент я порвала с христианством. Нельзя задавать вопросы? Нельзя получать ответы? Что это за религия? Слепая вера была не по мне.

Так же как и иудаизм… пока.

По чистому совпадению (по Божьей воле) я и мой муж вернулись в традиционный иудаизм благодаря "Эш ха-Тора". Медленно мы проходили путь, становясь соблюдающими – сначала сходив на несколько шаббатов, затем посещая все службы. Я постигла невероятную красоту иудаизма. Я обнаружила ответы на все вопросы. Я почувствовала, что иудаизм был – хорошо хранимой прекрасной тайной. Все в нем звучало правдиво.

Я начала изучать и постигать религию, за которую умерли мои бабушка и дедушка.

Но все равно я была тайной еврейкой.

Я не хотела, чтобы меня выделяли, как и мою семью, бросали полные отвращения взоры – еврейка. Жидовка! Я не хотела, чтобы меня преследовали, так как преследовали нацисты мою семью в Польше. Моя мать всегда говорила: "Можешь быть еврейкой внутри, но не снаружи". Слишком опасно было быть евреем снаружи.

Однако пришло время открыться, в этом году я это сделала.

Теперь моя работа "конфликтовала" с шаббатом. Мне больше не нравилось то, что из-за работы я могу пропустить зажжение свечей в пятницу.

Но что они обо мне подумают? Им не понравится, что я буду уходить раньше только потому, что я еврейка! И снова мне показалось, что быть еврейкой плохо.

Но я знала, что должна открыться.

У каждого в жизни бывают испытания. Одно из моих – это работа. Я поглощена ею, мучаюсь над ней, обдумываю ее. Мой муж как-то заметил: "Ты должна бояться Всевыш-го так, как ты боишься своего босса". Он был прав. Мне нужно было расставить приоритеты.

На Рош-ха-Шана я поняла, что мне придется сказать своему боссу, что я религиозная еврейка и должна соблюдать законы своей религии.

Но мне от этой мысли было некомфортно. Как я смогу сказать это своему боссу? Что он ответит? Я почувствовала, что мой иудаизм мешает моей работе, и снова ощутила недовольство им. Однако я должна была быть честной, и это было гораздо важнее.

Я поняла, размышляя о том, что я скажу своему боссу, что у меня две главные причины быть религиозной еврейкой. Первая – потому что это привносит в мою жизнь огромный смысл, цель и красоту. Вторая причина – это то, что иудаизм, наконец, позволил мне примириться с Холокостом. Если я могу практиковать иудаизм, тот же иудаизм, который хотели стереть с лица земли нацисты, тогда смерть моих бабушки и дедушки и еще 6 миллионов невинных евреев была не напрасной. Я продолжаю то, за что они умерли. Нацисты не победили. Эти невинные умерли не напрасно. Иудаизм живет и будет жить… вместе со мной.

Если люди в концлагерях рисковали жизнью ради того, чтобы исповедовать свою религию, если голодающие евреи в концлагерях не ели, чтобы соблюдать Йом-Киппур, тогда, конечно, я могу пожертвовать часом работы в пятницу.

Когда я набрала номер телефона босса, я попросила Б-га нашептать мне слова. Я начала объяснять мое тщательно продуманное заявление. Я предварила это тем, что сказала, что для меня это – сложный разговор, потому что он очень личный и очень важный для меня, ибо я еврейка. Что мне неудобно поднимать этот вопрос из-за моей истории, из-за того, что быть евреем никогда не считалось поводом для гордости – что моя мать попала в концлагерь из-за того, что была еврейкой, и что моих бабушку и дедушку убили только потому, что они евреи. А потом я расплакалась.

Я расплакалась – из-за них и из-за себя.

Наконец, я приняла себя такую, какая я есть.

Я открылась.

Дальше разговор шел гладко, мой босс пошел мне навстречу (я полагаю, очень сложно сказать "нет" женщине, ревущей на другом конце телефонного провода). И когда мне не пришлось скрываться во время зажжения свечей в пятницу, это стало таким облегчением!

Недавно я слушала, как раввин рассказывал, что субботние свечи связаны со свечами Хануки. Он говорил, что женщины зажигают две субботние свечи, что есть традиция зажигать свечу за каждого рожденного ребенка. Когда ребенок спрашивает, почему за него зажигается свеча, говорил раввин, мы должны ответить, что каждый ребенок, каждый человек приносит свой особый свет в семью и мир.

Когда мы зажигаем ханукальные свечи, мы отправляем свет в мир, мы осуждаем нашу ассимиляцию и провозглашаем наше возвращение к вере.

Может быть, в этом году мой свет горел немного ярче.