Интервью с Константином Райкиным

"Я был ужасно стеснительным..."

- Я был ужасно стеснительным. Для меня и сейчас большая проблема - преодолеть стеснение. Это ощущение осталось с детства: у меня была нянька, невежественная женщина, я ее любил, конечно, но, когда она вела меня за руку и говорила (меняет голос на более низкий и с татарским акцентом): "Пропустите, это сын Райкина", меня охватывало ощущение дикого позора. Я был готов провалиться сквозь землю. Она меня вела, а я сворачивался. (Показывает, сгибая спину и голову опуская в колени.) Дико стеснялся.

Когда я учился в Щукинском училище, то был зажат, как никто другой. Больше всего боялся, что решат, будто я поступил только потому, что сын Райкина.

Потом произошел какой-то поворот. Я мог танцевать на дискотеке до утра. Никто уже не танцует, все смотрят: сколько же это существо может выдержать? Многим, кстати, я портил этим настроение: люди забывали, зачем сами сюда пришли.

Даже потом - я был уже артистом - у меня бывали такие сумасшествия, когда десять часов подряд я двигался без остановки. Это было похоже на испытание возможностей.

Роль, кстати, всегда рождается на странном стыке безумного страха и оголтелой смелости. И смелость выражается именно в доверии к своим возможностям, а не в том, чтобы спорить с режиссером. Но каждый раз до выхода спектакля меня преследует мысль: а вдруг не получится? И кому пришла в голову мысль, что я это сыграю? И каждый раз ты - в роли начинающего┘

- В детстве на вас повышали голос?

- Лучше бы повышали! Папа умел тихо сказать так, что становилось страшно. Он умел тихим голосом сгустить пространство. Иногда мне казалось: лучше бы ударил. Эти его тихие замечания из полуприкрытых век - самые страшные моменты моего детства. Меня просто продирало, причем до взрослых лет, до института.

Помню, на первом курсе я пришел со студенческой вечеринки не так уж поздно и не очень уж пьяный. Но папа вообще этого не терпел. Он зашел ко мне в комнату и спросил: "Почему ты пьян?" Все. Меня такая оторопь взяла, ужас! Кстати, все, кто с ним работал, помнят, как он умел тихо разговаривать.

И все-таки мы с ним были очень близки - в смысле взглядов на жизнь и искусство. Но когда мы спорили, жарко было!

Что касается характера, то иногда мне кажется, что маминых черт у меня больше. Я был невозможно откровенен с мамой - до взрослых лет. Делился с ней своими мыслями, ощущениями┘ Случай практически беспрецедентный. Так продолжалось до какого-то момента, когда родители однажды уехали на какие-то длинные гастроли. И за это время случилось так много всего, что надо было рассказывать очень долго. (Смеется.) И начал отвыкать от этой привычки.

Я до сих пор, всю жизнь, по крупицам выстраиваю здание своей уверенности. Поэтому, скажем, скрупулезно внимательно отношусь к любой критике в свой адрес. Любое печатное слово для меня не просто слово, любое пренебрежение в мой адрес ранит и сильно мешает. Но при этом у меня сильный характер. Я все могу преодолеть. Наступает момент, когда я могу сделать решительный шаг! Сомнения бывают, и переживаю я много! (Меняет голос на трагически-плаксивый.) Нельзя же, как паровоз, вперед лететь, не сомневаясь. Генеральную дорогу свою я понимаю. В моем имени - Константин (от греческого - постоянный) - заложена основа моих действий, оно отражает общий смысл.

- Вы фаталист?

- Нет. Я просто считаю, что Наблюдающий за нашей жизнью либо поощряет, либо наказывает. Может поменять тебе судьбу. Даже такая вещь, как талант, не нечто постоянное, что тебе даровали навсегда. Он (кивает головой куда-то наверх) может у тебя его отобрать, если ты плохо с талантом обращаешься. А если наоборот, то еще насыплет! (Смеется и показывает руками величину таланта.) Это значит, что наша судьба в большей степени зависит от нас самих.

- Значит, в свое время вы взяли ее в руки, преодолев все трудности, которые сопровождали ваше вступление в должность руководителя театра "Сатирикон"?

-Наверное. Не будь этих стен, у меня все равно был бы свой театр. Я уже сказал, что у меня сильный характер, я все равно пророс бы в другом месте. Не то чтобы я такой командир был, но во мне есть потребность затеять дело. Энергию же нужно куда-то девать! Для воплощения каких-то фантазий нужна группа людей, а я уже эту группу могу повести за собой - и веду.

- Какую роль в вашей жизни играли и играют женщины?

- Ну┘ (Смеется.) Играют. Большую. Невозможно определить, что здесь главное. В некотором смысле я такой женопоклонник, что, можно сказать, все в жизни делается ради них и для них.

Сцена - та же женщина, она ревнива и безумно изобретательна в своей мстительности. Как только начинаешь уделять ей меньше внимания (смеется), она мстит коварно и последовательно. Театр невозможен без любви, без женщин. Зрители, которых я очень люблю, из них больше половины - женщины.

Любовь в искусстве - целая тема. Как играть любовь, влюбленность? Черт его знает. Как любое другое чувство, только его интересней играть, чем злобу или ненависть. Это букет ощущений. Если ты сам не увлекающийся человек, тебе трудно донести этот букет до зрителя. Как ты будешь играть ее на сцене, если не испытал в жизни? Публику надо потрясать и удивлять, но, если ты сам не потрясен и не удивлен, она тебе не поверит.

- Если вам нравится женщина, как вы проявляете признаки внимания?

- Это проявляется как-то само. Я не буду ничего придумывать специально. Жизнь сама выстраивает нужные ходы и делает подсказки. И - возникают не ощутимые для посторонних эмоции, образуется поле, понятное лишь двоим.

- А как это было с Леной?

- Лена - моя третья жена. Она довольно долго подозревала, не стала ли моей очередной игрушкой. Она была актрисой нашего театра. Я тогда был уже взрослым: заводить роман в театре - дело крайне нежелательное. Дистанция с актерами должна быть, однако это негласное правило все нарушают. Меня это тоже не миновало, и ко времени нашего романа у меня случались в театре и счастливые, и несчастные любови - прожил жизнь богато. (Улыбается.) А как же без этого играть хорошие роли? Все равно пользуемся опытом эмоциональным. Но я стараюсь разделять работу и жизнь.

- Кто из вас сделал первый шаг?

- Конечно, я. Что-то меня в ней заинтересовало. Такая девушка-комиссар, с низким голосом, жесткая. Сила какая-то чувствовалась, вкус. При бедности тех лет она одевалась очень хорошо, со вкусом: делала своими руками, наверное. Не сентиментальная. Со всеми себя достаточно кокетливо вела, кокетливо по-своему. А я тогда был в состоянии неженатости, в состоянии "ушествия" от своей жены. У меня был сложный период.

В отношении предыдущей жены возникало чувство, вернее, ощущение, что люди связаны гораздо большим количеством нитей, чем им кажется. Расстаешься с человеком, рвешь нити короткой длины - они для тебя такие ясные, и тебе кажется, что все разорвано. А оказывается, что вас-то связывают гораздо более длинные нити, только они провисли, и ты их не заметил. А начинаешь расходиться - ой, больно! Уже и времени много прошло, ты все оборвал┘ А нити могут натянуться через много-много лет!

- Одиннадцать лет назад, когда родилась Полина, в вас что-то изменилось?

- Благодаря ей я понял, что есть вещи важнее, чем работа. Я раньше с гордостью заявлял: "Нет ничего важнее театра!" Теперь знаю: не надо противопоставлять одно другому. Не дай Бог, если возникнет ситуация, когда нужно будет выбирать, что дороже. Я очень давно хотел, чтобы у меня был ребенок. В силу обстоятельств этого не случалось, и я ужасно завидовал своим младшим коллегам, у которых была уже куча детей. Это очень острое, ни с чем не сравнимое ощущение - появление ребенка, которого страстно ждешь. Когда Поля родилась, - а я присутствовал при ее родах, - то почувствовал себя мужчиной больше, чем когда-либо раньше.

Девочка - это такое счастье. Дочка! У меня нет уверенности, что к сыну испытывал бы такие же сильные чувства. Такую неистовую нежность. Господи, думаю, куда мне все это девать?

- У вас бывают серьезные разговоры?

- Бывают. Она увлекается театром, читает пьесы, судит о спектаклях, об актерах. Читает сложную драматургию. Это очень любопытно! У нее замечательная память, и мне уже давно интересно ее мнение по разным вопросам

Она, конечно, соединила в себе все наши семейные черты, но вместе с тем в ней много совершенно другого. Она человек своего времени. Гражданин мира - абсолютный. С одной стороны, обожает Москву, скучает по ней, где бы ни находилась. Спрашивает в таких случаях: "Где Москва?" - чтобы я показал, в каком направлении ей страдать! (Смеется.) С другой стороны, в любой стране чувствует себя нормально и не пребывает в эйфории, как я, бывший советский человек, от того, что я за границей.

Она другой человек, и это нормально. Ее друзья и подружки общаются со мной безо всякого стеснения, разговаривают, не смущаясь, как мы в свое время робели в присутствии взрослого или знаменитого человека.

Я не могу сказать, что мы как-то особо занимаемся ее воспитанием. В Полиных взаимоотношениях с Леной я вижу - как в капле воды - мои отношения с мамой. Особенно теперь, в подростковый период, когда она болезненно воспринимает замечания и даже просто разговоры на волнующие ее темы. У меня тоже глаза были на мокром месте, я плакал по сорок раз в день, по любому поводу, причем до довольно взрослого возраста. Такие обнаженные отношения, что ничего нельзя скрыть. Ухмылка или усмешка, даже от умиления чем-то, способны вызвать у нее обиду. Характеры у всех в семье вспыльчивые. Лена - взрывной человек, я тоже не очень покладистый. В общем, бывают такие взрывы эмоций!

Есть в кого. Не только по моей части, но и у Лены - украинцы с цыганами┘

- Как же вы уживаетесь вместе?

- (Смеется.) Очень хорошо. У нас не бывает ссор, бывают крики - по любому поводу, житейскому. По принципиальным соображениям мы не ссоримся.

Мне позволяют не вникать в бытовые вопросы. Я могу зарабатывать деньги, высказывать свои пожелания - например, хорошо бы поехать летом туда-то. И все. Остальное делает Лена. Договаривается с рабочими, следит за ремонтом, что-то устраивает и т. д. Мне дают возможность заниматься театром.

Мне с моими девочками хорошо. Я скучаю, когда их нет рядом.

Ирина Виленкина "Ах..." Сентябрь, 1999