"Что буйствует в груди"

Как беден наш язык! - Хочу и не могу. -
Не передать того ни другу, ни врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною.
Афанасий Фет

>Говорят, что Эйнштейн сжег свои последние работы по теории единства пространства и времени, ибо открывшаяся глубина постижения материи ошеломила его самого, и гениальный физик и мыслитель решил: человечество еще не созрело для того, чтобы узнать об этом; в противном случае оно может нанести себе необратимый вред. Но пока человек не знает того, что стало ведомо Альберту Эйнштейну, призывно звучащий зов красоты, свежести, чистоты связывает его с миром жизни Земли, и нет пока компьютера, который мог бы подсчитать точно количество зорь и закатов, поцелуев и вздохов, меру горя и счастья. И если даже в Нью-Йорке, даже в Бруклине выглянуть в окно, можно, будто впервые, увидеть во всем величии и простоте, как медленно, не торопясь, плывут и плывут облака, услышать немудреную песню ветра, шепот деревьев. И тогда душе, часто замороченной суетой, станут дороги художники, которые открывают немеркнущий, лучезарный, а порою трагический облик купели нашей. Их, таких художников, не так уж и много. Среди мастеров, сумевших в своих полотнах остановить само время и дать возможность вглядеться в диво, которое нам дадено, был другой гениальный еврей - Исаак Ильич Левитан.

В чем тайна очарования пейзажей Левитана? Почему прелесть его безлюдных тихих полотен находит такой отзвук в душе человека?

Разгадка тайны, на мой взгляд, в глубоком чувстве одиночества, в ощущении бездны и конца (не это же ли увиделось Эйнштейну?), несмотря на невыразимую красу "Золотой осени", "Над вечным покоем", "Тихой обители". Эти багряные, золотые, серые и лазурные краски-враги встречаются в них и манят горькой прощальной улыбкой. Разгадка тайны, наверное, еще и в том, что художник оставляет нас наедине с природой.

Левитан, как никто, чувствовал мощь и непобедимость зовущей дали, неоглядность просторов, которые могут оглушить тишиной и усталой прелестью. Мастер понял глубину одиночества Земли, нетронутость природы, ее сна и пробуждения. Он видел сумерки, чуял свет первой звезды.

Забываешь на миг, что его Русь была другой, и не гремели огромные города, не шуршали шины, не пахло бензиновой гарью... Нет! Совсем рядом "Владимирка", и поет, поет унылую песню разбойный степной ветер, оплакивая чью-то загубленную душу, дождь сеет прозрачную грусть и безысходность, и змеится розовая дорожка к стеклянной, словно замершей речке, гудит, гудит вечерний звон, его малиновые звуки разлиты во всем пейзаже, и хочется заблудиться, забыться в этой гулкой тишине...

Нужно сначала вообразить всю безграничность Российской империи, потом погрузиться в самую ее глушь, в бездну, чтобы представить себе это маленькое местечко Кибарты близ станции Вержболово (сейчас Вирбалис, Литва) Сувалкской губернии. Там в августе 1860 года в семье железнодорожного служащего родился Исаак Ильич Левитан. Отец его, сын раввина, довольно образованный человек, не только окончил раввинское училище, но и самостоятельно выучил немецкий и французский языки. Однако никто в этой бедной семье не мог и думать, что сын станет великим художником, станет бывать в Москве и Петербурге, его признают и станут приветствовать большие люди...

Гвалт и шум базара в Кибартах, длинные щербатые кирпичные заборы, костлявые, тощие старики с войлочными желтыми бородами, с глазами, до краев налитыми гордыней и скорбью - все это не касалось маленького Исаака. Он не любил посада, обожал бродить по пыльным дорогам окраины. День догорал, скрипели телеги, обгоняя малыша, клубилась пыль, чавкала непросыхающая грязь, вопили нескладные, размахивающие руками люди в длинных черных сюртуках. Крашеные светлой лазурью домишки стояли, как льдины, в студенистых морях грязи...Странный и нелюдимый, Исаак уходил далеко за околицу, долго вглядывался в даль полей, вслушивался в пение ветра, ждал появления луны.

Ему не сиделось дома: там было тесно, душно и очень грустно. Он целые дни бродил по лугам, что-то шептал, неотрывно следил за бегом облаков. Возвращаясь домой, он иногда содрогался от бешеных криков скандаливших обывателей - будто проснувшись, вздрагивал и ... плакал. Его душа тянулась к свету, к прекрасному. И его считали чуть ли не юродивым.

Так текли дни, проходило детство. Семья нищенствовала. Тупик, глухомань задавили жизнь Левитанов, и они решили попытать счастья в Москве. Но и здесь, в тесной и сырой комнатке на Солянке, рядом с Хитровкой, куда приходил Исаак из школы, царила нищета, и в безнадежности бытия только окно светило синей льдинкой. А за ним - старая Москва, прекрасная в ясный декабрьский день, когда воздух гудит от колокольного звона, на сугробах лежат лиловые тени, и хороши лица девушек - розовые, румяные, и блестят белозубые улыбки.

В тринадцать лет юный Левитан поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. С первых шагов его ждал успех. Исаак был талантлив и начал получать награды за "первые номера по художественным занятиям". Но в неудачливой семье одна беда следует за другой. Скончалась мать. Вскоре от тифа умер отец. В семнадцать лет молодой студент остается один, на улице. Начинается долгая череда скитаний, унижений, самой беспросветной нужды. За неуплату очередного взноса за занятия его исключают из училища. Добрые люди, друзья-студенты собрали и внесли необходимую сумму, и Исаак вернулся. Через некоторое время Совет преподавателей освободил юношу от платы за учение. Днем он учился, а ночью дожидался, когда все уйдут из училища, брел на верхний этаж и там, прячась от сторожа, ложился спать на груду старых холстов и подрамников.

Однажды Алексей Кондратьевич Саврасов , "сам Саврасов", создатель знаменитых "Грачей", давно привечавший талантливого подростка, взял его в свою мастерскую.

"Я бы хотел выразить грусть, она разлита в природе, - говорил он учителю. - Это какой-то укор нам... Эти последние лучи солнца - печаль и тайная тоска души особенная, как бы отрадная... Неужели этот обман и есть подлинное чувство жизни? Да, и жизнь и смерть - обман. Зачем это?" "Левитан был разочарованный человек, всегда грустный, - писал Константин Коровин. - Он жил как-то не совсем на земле, всегда поглощенный тайной поэзией русской природы".

И вот открывается первая в судьбе живописца выставка. Газета "Русские ведомости" отмечает удачу работ Куинджи, Шишкина, Саврасова, а о пейзажах Левитана пишет: "Все это написано просто мастерски, во всем проглядывает чувство художника, его бесспорно жизненное впечатление от природы; судя по этим двум картинам, нет сомнения, что задатки г.Левитана весьма недюжинного характера". А господину Левитану только семнадцать лет...

В 1879 году страну сотряс выстрел в императора Александра II. Теперь более строго стали присматриваться к тем, кто нарушал вид на жительство. Москва оказалась для Левитана закрытой. Он уезжает за город в Салтыковку и оттуда ежедневно ездит в Москву на "чугунке". Денег нет. Ботинки разбиты. Драный костюм и пустые карманы. В душе накапливаются одиночество и тоска, которые даже в дни самых светлых удач омрачают жизнь молодого живописца. И эти перепады чувств рождают меланхолию - эту страшную ржавчину души.

Левитану повезло на учителей. Аскетизм и гражданственность музы Перова, напряженный лиризм русского Коро - Саврасова и блистательный дар европейски образованного Поленова - все эти столь отличные друг от друга мастера дали Левитану понимание широты и ощущение нужности художника. Картину "Осенний день. Сокольники" замечает сам П.М.Третьяков. По шуршащей золотыми кленовыми листьями аллее спешит одинокая дама в черном. Эта первая и последняя крупная человеческая фигура на его картине написана братом Антона Павловича Чехова Николаем.

За эту картину Левитан получает от Третьякова сто рублей. Правда, когда через четыре года Левитан в связи с тяжелым материальным положением обратился к нему с просьбой одолжить сто рублей, Третьяков отказал...

Левитану 19 лет, он заканчивает училище, и Саврасов пометил на обороте дипломного холста: "Большая серебряная медаль". Однако ученому совету картина "не понравилась". Только в 1866 году Левитан получил диплом "внеклассного художника".

Непрост был путь Левитана к признанию. Куда только не толкала его нужда! Писал поденно скупщику картин, малевал базарные пейзажи. И вот наконец судьба свела художника с Саввой Мамонтовым, который пригласил его вместе с Виктором Васнецовым в свою Частную оперу писать декорации к "Русалке" Даргомыжского...

Впереди была ночь перед генеральной репетицией. Все устали, ноги гудели, хотелось спать, но работы было еще много. Вдруг распахнулась дверь и вошел Антон Чехов. С А.П.Чеховым Левитана свяжет судьба на всю жизнь. Неврозы Левитана-художника помогал исцелять Чехов - врач. Были в их отношениях шутки, розыгрыши, взаимная привязанность. Были и размолвки. С возрастом и возмужанием все это ушло, а ощущение близости, духовная дружба, взаимное влияние остались. И хотя они дружили не всегда, будучи абсолютно разными людьми, в самые последние дни в Ялте Левитан напишет на память Антону Павловичу лирический пейзаж "Стога вечером"...

Заработав у Мамонтова деньги, художник едет в Крым. Крымские этюды идут нарасхват, он обретает известность. "Он работал с такой регулярностью и с таким напряжением, - писал С.П.Дягилев,- на какие русский художник редко способен".

В апреле 1885 года, по свидетельству А.П Чехова, в период обострившейся неврастении Левитан пытался покончить с собой. В тяжелом состоянии он пишет А.П.Чехову письмо с просьбой позаботиться о своей собаке Весте.

Левитана сам понимал ненормальность этих частых приступов гнетущей тоски, беспросветного отчаяния, которым был подвержен, но ничего поделать с собой не мог. При этом за 24 года он успел создать около тысячи картин и этюдов...

И снова судьба посылает ему испытание. Молодой художник познакомился с С.П. Кувшинниковой и ее мужем, врачом Д.П. Кувшинниковым, который был значительно старше жены, "и нашел в них горячих поклонников". Он влюбился в Софью Петровну - начинающую художницу. "Она писала красками (и очень хорошо, даже выставляла свои работы, главным образом, цветы), прекрасно играла на фортепиано, в молодости носила мужской костюм и ходила с ружьем на охоту, а позже ездила с художниками на этюды в качестве полноправного товарища, не обращая внимания на сплетни и пересуды. Она соединяла с большой смелостью жизни и суждений старомодную благовоспитанность манер и скромность речи...". (Т.Л. Щепкина-Куперник). В какой-то мере Софья Петровна послужила прообразом для чеховской "Попрыгуньи". Впрочем, и она, и тот, кто в рассказе похож на Левитана, изображены негативно...

"Восемь лет мне пришлось быть ученицей, товарищем по охоте, другом Левитана, - писала Кувшинникова в автобиографии. - Восемь лет, посвященных практическому изучению природы под руководством Левитана, это выше всякой школы". За эти годы девять раз Левитан ездил с Кувшинниковой на этюды по России, а в 1980 году она сопровождала его в поездке во Францию и Италию. "В Кувшинниковой имелось много такого, - рассказывала О.Л. Книппер-Чехова, - что могло нравиться и увлекать. Красотой она не выделялась, но была безусловно интересна - оригинальна, талантлива, поэтична и изящна. Можно вполне понять, почему увлекся ею Левитан". Но и Левитан, по свидетельству его современников, среди которых были его близкие друзья: Серов, Дягилев, Архипов, Коровин, Нестеров, артисты Ленский и Шаляпин - был очень заметен в московском обществе и возбуждал к себе немалый интерес. Вот что писали о нем те же женщины. Т.Л.Щепкина-Куперник: "Левитану было лет под тридцать. Очень интересное, матово-бледное лицо, совершенно веласкесовского портрета, слегка вьющиеся темные волосы, высокий лоб, "бархатные" глаза, остроконечная бородка. В своих бархатных рабочих куртках с открытым воротом он был очень красив...". О.Л.Книппер-Чехова: "Левитан был обаятелен; секрет его обаяния заключался в скромности и доброте, в чуткости и мягкости при большом уме и гениальной одаренности". "Он был по своей сущности аристократом до мозга костей, в самом лучшем смысле слова, - вспоминал художник А.Головин. - Основной чертой Левитана было изящество. Это был целиком "изящный человек", у него была изящная душа...Встретишься с ним, перекинешься хотя бы несколькими словами, и сразу делается как-то хорошо, "по себе", - столько было в нем благородной мягкости. К нему влеклись симпатии всех людей".

В надежде найти душевное равновесие художник бежит на Волгу, но пройдет еще немало времени, пока она, как песня, войдет в его живопись, и одной из первых картин-песен станет "Вечер. Золотой Плес". Картина, наполненная удивительной музыкой молчания, создана мастером, как бы ставшим на мгновение птицей и взлетевшим над землей. Друзья-художники отмечают, как быстро растет мастерство живописца, а вместе с ним известность и слава. В эти годы Левитан - участник множества выставок, его картины охотно покупают. В 1888 году П.М.Третьяков приобрел две картины Левитана по 200 рублей и один этюд за 20 рублей. А через два года за картины "Вечер.Золотой Плес" и "После дождя.Плес" он заплатил уже 2000 рублей...

Летом 1892 года он жил вместе с Кувшинниковой в деревне Городок Владимирской губернии. Там и родилась его знаменитая "Владимирка" - дорога печали, ненависти, страха, жестокости, по которой на каторгу гнали тысячи людей. Картина удалась, художник был счастлив, но судьба не заставила ждать ударов: в связи с постановлением правительства о выселении из Москвы евреев он вынужден был ее покинуть и жил в Болдино. А как же "слава нашей русской живописи, признанный лидер пейзажистов"? "Нет исключения!" - заявил пристав.

Начались хлопоты друзей о получении разрешения на проживание вне "черты оседлости", и Левитану разрешили, по-видимому, временно, жить в Москве. Лето следующего года, снова вместе с Кувшинниковой, он проводит близ озера Удомля под Вышним Волочком и работает над знаменитой своей картиной "Над вечным покоем". "В ней я весь, - сообщает он Третьякову. - Со всей своей психикой, со всем своим содержанием". Писал он ее с большим увлечением, настаивал, чтобы во время работы Софья Петровна играла ему Бетховена. Музыку он любил страстно. "Вечный покой", завершенный в 1894 году, - вершина того тихого диалога "с глазу на глаз" с русской природой, который вел живописец...

Художнику скоро 35. Уже давно позади юность, первые годы творчества. У Левитана невиданный приступ меланхолии. В июле он поселился вместе с Кувшинниковой в имении Островно. В это же время в свое имение Горка, находящееся по соседству, приезжает из Петербурга с дочерьми Анна Николаевна Турчанинова. Левитан увлекается старшей ее дочерью Варварой Ивановной. Происходит разрыв с Софьей Петровной, а Исаак Ильич вместо возвращения в Москву поселяется в Горке. Сюда он приезжает и на следующий год. Вконец заблудившись в сложных отношениях с Турчаниновыми, он покушается на самоубийство. Но как бы назло всем дрязгам и трагедиям, он пишет в это время полные чистой и светлой прелести жизни холсты, невероятно широкий диапазон палитры.

Здоровье Левитана было подорвано. Не раз острые боли, спазмы заставляли художника вдруг терять сознание. Он падал: на улице, на выставках, дома. Всякий раз его спасали врачи, но недуг крепчал, и Левитан, все понимая, бешено работал в своей мастерской. Чехов выслушивал Левитана и понимал, что дело плохо. "Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук - слышится пф-тук. Это называется в медицине "шум с первым временем". Художника уговорили поехать за границу на ванны. Лечение оказывает благотворное действие. Ему лучше, и он немедленно принимается писать, "а то так рано складывать оружие - больно". Узнав вдруг, что Чехов неизлечимо болен, Левитан пишет ему: "Ах, зачем ты болен, зачем это нужно? Тысячи праздных, гнусных людей пользуются великолепным здоровьем. Бессмыслица!"

В марте 1900 года в мастерскую к Левитану пришел М.Нестеров.Они беседовали с глазу на глаз, о самом святом и самом главном. "Я еще мальчишкой чуял, что жизнь и смерть - это вроде карусели, только лошадки разные. Я, например, сейчас пишу картины, и, может быть, меня запомнят...Люди всегда остаются людьми, и их мать - природа. Поэтому человек тоскует, когда один остается с пейзажем. Начинают звучать тайные струны его души".

Левитан угасал. Во время предсмертной болезни за ним ухаживала Анна Николаевна Турчанинова. Она приложила много усилий к тому, чтобы спасти его жизнь. "Что-то будет, ужас закрадывается в душу, но я не унываю, - писала она Чехову 20 мая 1900 года. - Не верю, что не выхожу".

Лето 1900 года было поздним. Сирень цвела в июне.

Душный, тяжелый запах масляных красок, лаков и растворителей затопил мастерскую Левитана. Было жарко, тяжко дышалось.

В конце июля художника не стало. Сердце остановилось.

Серов примчался на похороны из-за границы. Потрясенный и убитый горем Нестеров выстоял траурный пост у полотен Левитана на Международной выставке в Париже...

Но как ни страшна кончина, не должна она пугать настоящего художника. У него нет смерти, а есть два рождения. Первое - когда он появился на свет, второе - когда он умер.

Тогда он остается навечно. Сто лет назад случилось второе рождение великого художника.

Виталий ОРЛОВ, "Вечерний Нью-Йорк"