|
Вадим Сидур о себе и своем творчестве
Художник может быть свободным и несвободным в любых внешних условиях.
Мне приходилось слышать от многих своих коллег: "Если бы мне
разрешили" и даже: "Если бы я разрешил себе". Смешно
и страшно ждать разрешения, ибо, когда оно наступит, художник уже
не будет художником, а станет, как всякий ожидающий и получивший
разрешение, просто человеком, делающим и говорящим дозволенное...
Художник всегда пытается выразить свои чувства наиболее сильно
и для этого ему приходится обнажать свою душу. И он всегда рискует,
что найдутся желающие плюнуть в эту обнаженную душу. Художник не
должен бояться или стыдиться этого. Лично для меня формальное новаторство
никогда не было главной целью. Но я всегда старался говорить на
языке своего века... Март 1975 г., Москва. (Из предисловия к каталогу
выставки в Констанце, ФРГ)
...Когда, восемнадцатилетним младшим лейтенантом, командиром пулеметного
взвода, я действительно дошел до своего родного города и своей улицы,
то уже от угла увидел, что от дома, где я родился и вырос, не осталось
ничего. Только печная труба торчала, как новаторский памятник моему
детству и юности, а рядом разросшийся клен, бывшее маленькое деревце,
которое мы с отцом посадили за несколько лет перед войной...
Потом я был убит на войне. Но произошло чудо воскресения, и я остался
жить. Иногда мне даже кажется, что это было предопределено для того,
чтобы я смог в конце концов создать памятник "Погибшим от насилия",
"Треблинку", памятник "Погибшим от бомб". Я
остался жить, но это произошло не сразу. Довольно долго я раскачивался
между жизнью и смертью в госпиталях для "челюстных и полостных",
среди людей без челюстей и дрожащих мелкой дрожью, искромсанных
желтых животов. Голова моя с момента ранения была постоянно опутана
бинтами. Пуля немецкого снайпера попала в левую челюсть, чуть ниже
глаза и виска, раздробив и выбив все, что только было возможно,
потом прошла сквозь корень языка, почти отсекла его и разорвалась
в углу нижней челюсти справа, образовав огромную дыру. Металлические
осколки этой разрывной пули до сих пор сидят во мне...
Операцию мне сделали в ЦИТО. Там же изготовлялись искусственные
лица для тех, кто в прямом, а не в переносном смысле потерял свое
собственное на войне. Это осталось во мне навсегда! Я был один из
них, только мне больше повезло.
Я считаю, что не совсем верно говорить о моем жгучем интересе к
войне, насилию, бесчеловечным жестокостям. Самым первым и незабываемым
впечатлением от архаической скульптуры было детское изумление от
огромных идолов, высеченных из серого гранита скифами и установленных
на курганах в украинской степи. Несколько таких изваяний стояло
перед Историческим музеем в Днепропетровске. Я подолгу рассматривал
этих скифских баб, как их называют на Украине, поражаясь их грандиозности
и спокойствию, рассчитанному на вечность. Через много лет это же
впечатление непреходящего было главным, основным из того, что я
вынес, посещая залы древней скульптуры Музея изобразительных искусств
имени Пушкина, где я проводил многие часы почти ежедневно в течение
нескольких лет. Это воздействие на меня египетского, ассиро-вавилонского
искусства, греческой архаики было столь могучим и долговременным,
что продолжается до сих пор. Его можно проследить даже в таких работах,
как Железные пророки и Гроб-Арт.
К стыду своему должен признаться, что в те времена я даже не знал,
что существуют такие скульпторы, как Мур, Липшиц, Джакометти, Цадкин.
Мне ничего не говорили имена Кандинского и Малевича. Зато я знал
Майоля, Бурделя и, конечно, Родена. Из старых русских скульпторов
Щедрина, Шубина и особенно Мертоса с его надгробиями.
Напомню, что время моей учебы и становления как художника было для
нашей страны эпохой борьбы с космополитизмом и преклонением перед
Западом. У меня до какой-то степени получилось по пословице: "Не
было бы счастья, так несчастье помогло". Возможно, именно отсутствие
информации заставило меня самостоятельно совершить многие формальные
открытия в искусстве, которые таким образом стали моими кровными,
помогло мне сложиться как художнику и стать тем, что я есть... Я
все больше и больше убеждался, что истоки, корни, из которых мы
произрастаем, и у меня, и у моих старших великих современников Мура,
Липшица и других одни и те же...
http://jew.dp.ua/press.htm
|
