Папа с мамой познакомились на даче, где собиралась молодежь и частенько устраивались танцы под патефон. Но не к Наташе бегал на свидания девятиклассник Шура, а┘ к ее корове. Он обожал молоко, а буренка Белоусовых была рекордсменкой по удоям. Так из-за коровы папа и женился. Правда, кормилицу сразу же после свадьбы продали. Видимо, папа и корова не сошлись характерами.

Бабушка той самой коровы прославилась тем, что в войну стала "партизанкой". Когда дедушка услышал, что немцы заняли Холщевики, а это следующая станция от Москвы после нашей Ново-Иерусалимской, он разволновался и погнал стадо гусей и кур подальше от линии фронта. Корову же загнал в лес, чтобы отсиживалась. Самое интересное, что буренка после бегства немцев вернулась домой целая и невредимая. В Новый Иерусалим дедушка вошел с Красной Армией, гусями и курами. В нашем доме, где располагалась столовая фрицев, на столе еще дымился кофе в кофейнике. Деду после бегства немцев удалось собрать много трофеев. Помню, спустя много лет мы с двоюродным братом дрались за право есть фашистской алюминиевой вилкой со свастикой...

Однажды на дедушкиных глазах, задевая елки, на поле упал вражеский самолет, Летчика в кабине не оказалось. Дед отважно кинулся в горящий самолет и вытащил трофей - мешок с парашютом - буквально за секунду до взрыва. По- моему, бабушка из него потом сшила занавески. Когда нам с братом было лет по двенадцать, дед решил посадить грушу и... откопал во дворе здоровенную бомбу. Потом долго водил дачников на экскурсии - поглядеть на нее. Но сторожиха, не утерпев, настучала на бомбовладельца, и за "родимой" приехали саперы. Деду было ужасно жалко отдавать красавицу, которую он регулярно чистил и натирал до блеска. Но военные бомбу все же осторожно погрузили в машину, увезли далеко в лес и взорвали. От взрыва в доме повыбивало все стекла.

- Вы в семье были долгожданным ребенком?

- Признаюсь сразу - меня не ждали! Вернее, ждали не меня, а хорошенькую маленькую дочку. Разочарование папы было безграничным. Его, убитого горем, все - мама, бабушка, друзья, коллеги - уговаривали смириться и даже гордиться наследником славной фамилии. Но он продолжал убиваться. Однажды папа привез домой очередного "утешителя" Льва Федоровича Лосева, ставшего впоследствии директором Театра Моссовета. В центре комнаты в кресле лежал сверток с новорожденным, вокруг в почетном карауле стояли в ожидании похвал мама и бабушка. Лосев снял ботинки, тщательно вымыл руки, а потом, бросив издалека небрежный взгляд в сторону свертка, утешил: "Ну ничего, Таточка, он еще выправится". После этого мама не здоровалась с Лосевым 40 лет. Может, папа горевал до сих пор, если бы за дело не взялся его друг, актер Леонид Марков. "Малыш, я слышал у тебя там что-то родилось?" - поинтересовался он как бы между прочим у удрученного папаши. "Да вот..." - досадливо развел руками отец. "Дурашка, - ласково пропел удивительно томным голосом Леонид Васильевич. - Представь, что у тебя растет дочурка. Через семнадцать лет ты, несвежий лысеющий Шурик, сидишь дома и ждешь с Таточкой свою красавицу Фиру. Нет ее и в час, и в два ночи тоже нет. Наконец она звонит в дверь, ты кидаешься открывать. На пороге стоит счастливая Фира, а рядом - я. "Папа, - говорит Фира, - познакомься, это Леня". Ты в истерике визжишь все, что обо мне знаешь и думаешь! "Папочка, - твердо стоит на своем Фира, - ты ничего не понимаешь. Я его люблю >. И я вхожу в твой дом. Малыш, тебе это надо?" С тех пор папа на мой счет успокоился.

Самые приятные воспоминания детства у меня связаны с девятикомнатной коммуналкой в Скатерном переулке, где кроме нас жило еще шесть семей. Нашими соседями были художник Липкин с женой графиней, семья бухгалтеров. В одной комнате существовали папины родители, в другой - папа с мамой и я. Никаких тягот, неизбежно связанных с коммуналкой, я не испытывал, просто не подозревая, что может быть по-другому. Я дружил с обитателями огромной квартиры и даже видел в нашем "ноевом ковчеге" большие преимущества: ходил к соседям в гости, шастал все время по огромному коридору, играл там же в футбол. Жили у нас, как я сейчас понимаю, вполне интеллигентные люди, которые не запирали на замок от соседей кастрюли с борщом и не держали холодильник на велосипедной цепи... Был, правда, некий Вася, который периодически доставлял всем хлопоты - сильно напившись, любил носиться по коридору и буянить. И тем не менее я вспоминаю о коммунальной жизни с удовольствием.

- Ваш прадедушка Владимир Семенов был в свое время главным архитектором Москвы. Что же он вам фамильный дом не оставил?

- Он и построил первый в стране кооперативный дом, трехэтажный. (Прадедушка по материнской линии был известным архитектором, причем начинал карьеру архитектора еще при царе. Ездил стрелять львов в Африку, был на англо-бурской войне. Именно он придумал план застройки Москвы, который действует до сих пор.) На последнем этаже у прадедушки была огромная "круглая" квартира, словно сошедшая со страниц толстовских романов: с эркерами, овальным кабинетом, анфиладой комнат и гостиной со старинными часами. Мы с двоюродным братом гоняли по кругу на трехколесном велосипеде. Когда прадед умер, квартиру разменяли, чтобы родственники получили возможность жить отдельно. Так все мое детство и прошло в многонаселенных коммуналках, большой разницы в них я не замечал, главное - и тут и там жило много народу.

- Александр Анатольевич как-то сказал, что вы заговорили только в семь лет. Это правда?

- Я?! Не знаю, может, я сказал нечто такое удивительное, что отец решил - "это слова не юноши, но мужа"? В четыре года я уже сочинял стихи, между прочим. Один из них я придумал в честь того, что научился выговаривать наконец букву "р":"Рыба плывет под водой, рак охраняет рыбий покой". Пушкин! А вы говорите...

Когда меня в детском саду спрашивали: "Мишенька, ты кого больше всех любишь?", я отвечал: "Пашку!" Потом называл папу с мамой и дальше по списку. Паша был моим лучшим другом. Мы с ним все время менялись. Помню, я все дедушкины медали променял на Пашкину резную палочку. Родичи спохватились месяца через три, но концов так и не нашли. Эту тросточку, которую продавали на каждом углу по рублю, я с гордостью засунул в штанину и прохромал, как Гердт, все гуляние.

Запомнилось, как мы солнечным весенним днем идем с папой по Медвежьему переулку к Никитским воротам, где на месте теперешнего сквера стояли торговые деревянные ряды. В лавках продавали керосин, игрушки, сувениры и сладости. Папа покупал мне какую-нибудь безделушку и вел счастливого обладателя плюшевого мишки в магазин "Консервы" пить сок. Там я мог часами не отрываясь смотреть на огромные прозрачные конусы с разноцветными соками. Соки шумно бурлили пузырьками, а когда конусы опустошались, их на цепях опускали куда-то вниз, в преисподнюю, за следующей порцией.

С детства я старался жить независимо от родителей. Вокруг нашего дома были роскошные дворы, где мы, дети, и проводили все свое время. Домой забегали только поесть и переночевать. Мой близкий друг Хабибуль, один из 25 детей дворника Хабибулина, жившего в подвале нашего дома, был моим верным Санчо Пансой. Мы с Хабибулей, как Чингачгук и Следопыт, в поисках приключений прочесывали близлежащие дворы и помойки. Потом, уже дома, мама три часа сдирала с моих синих штанов с начесом прилипшие льдинки... Одна история с Хабибулиным в семье до сих пор ходит как анекдот. Однажды, когда у нас с дружком должна была состояться важная вылазка на бульвар, как назло, дома никого не оказалось. А нам строго-настрого запрещали ходить туда одним, потому что дважды надо было переходить дорогу. Мама лежала в больнице со сломанной ногой - пыталась догнать троллейбус. Слепая бабушка сидела в кресле и на ощупь вязала. (Бабушка потеряла зрение, когда мне было лет пять. Если родители после спектакля уходили к кому-нибудь в гости, меня оставляли на ее попечение. Обычно мама, убедившись, что мы с бабушкой спим, выходила с папой из квартиры на цыпочках и запирала дверь. Как только слышался поворот ключа в замке, раздавалось бабушкино: "Подъем!", и мы шли на кухню устраивать пир. Бабушка всегда была моей сообщницей.) Так вот, я слонялся по комнате в тоске, ожидая прихода папы. А отец в это время с Аркадием Аркановым просаживал деньги на Московском ипподроме. Проиграв всю наличность, они с горя выпили коктейль из тормозной жидкости с самогоном под названием "Коньяк "Будафок" и отправились по домам. В тот момент, когда папина фигура нарисовалась на пороге, мне в очередной раз позвонил Хабибулин. Я, стоя в конце длинного коридора, бубню что-то в трубку, и как раз в этот момент папа случайно наступает на арбузную корку у порога и шлепается на пол. Проезжает на заднице весь коридор от двери до кресла, где сидит бабушка, и затихает у ее ног. Наступает страшная тишина. В трубке голос Хабибулина продолжает канючить: "Ширва, ну пошли гулять". Я покосился на бездыханное папино тело и обреченно ответил: "Нет, Хабибула, не пойду. Меня вести некому: бабка слепая, мать в гипсе, а отец пьяный валяется". Семья дворника, думаю, надолго запомнила, как живет богема!

Мы с Хабибулиным всегда были готовы на подвиги. Однажды во дворе маме кто-то доложил: "А мы видели вашего Мишу в Сокольниках" (мне тогда едва семь исполнилось.) Она не поверила: "Не может быть!" А зря. Это была чистейшая правда. Дело в том, что когда мы с родителями ездили в троллейбусе, меня каждый раз поражала странная картина - подходит человек к кассе, собираясь бросить в нее монетку, а тут со всех сторон несется наперебой: "Не опускайте, пожалуйста!" - и люди забирают деньги себе. Я рассказал об этом удивительном обстоятельстве Хабибулину, и мы отправились "на промысел". Сев в 31 -и троллейбус, поехали от конечной до конечной, стоя у кассы. Оттого что мы не понимали, что творим, все сходило с рук. "Дядечка, не бросайте монетку!" - просили мы. Нам тут же отдавали деньги, думая, что мальчики ждут сдачи. Таким образом мы не дали опустить монету ни одному пассажиру. Скоро карманы наших брюк раздулись от звонкой мелочи. Мороженое, пирожки с капустой по пять копеек на машинном масле, газировка в невероятных количествах - словом, началась роскошная жизнь. Но она не могла длиться вечно. Нас застукали в Сокольниках соседи. Когда я перешел во второй класс, мы переехали, и с Хабибулиным, к сожалению, пришлось расстаться. В новой школе у меня появился дружок - Искандер. С ним мы эту школу буквально поставили на уши: взрывы в туалетах, потасовки и бесконечные прогулы. Однажды утром я проснулся сам и очень удивился, что никто не разбудил меня в школу. И тут с ужасом вспоминаю, что вчера меня из школы выгнали. Выхожу на кухню. За столом сидит мрачный отец - у него выходной день и он собирался с другом в Рузу в Дом творчества поиграть на бильярде, а тут как снег на голову свалился этот недоросль. "Одевайся!" - грозно командует он. Я понимаю, что лучше не задавать вопросов, и молча сажусь на заднее сиденье отцовской "Победы". В Рузе в это время отдыхал Михаил Державин, который предложил мне поиграть в хоккей. "Ладно, иди!" - нехотя разрешил папа. А я был фанатом хоккея и клюшку из рук не выпускал по 24 часа в сутки. Где-то нашлись настоящие "канадки", и мы с дядей Мишей вышли на залитую баскетбольную площадку. Я чуть под лед не провалился, когда увидел, с кем мне предстоит сражаться: Мальцев и Харламов! Живые кумиры! Я до сих пор считаю день, когда меня выгнали, самым счастливым в моей школьной жизни. На следующее утро, пожалев родителей, в школе меня в очередной раз простили. А вот рассказам об игре со знаменитыми хоккеистами так никто и не поверил...

- А на ипподром вас папа случайно не брал с собой?

- Ипподром я знал изнутри. С раннего возраста на протяжении восьми лет я занимался конным спортом, а именно преодолением препятствий. Я всерьез подумывал стать чемпионом, но для этого нужно было идти в Сельхозакадемию учиться на конюха. Да и роста я слишком высокого. А ходить на бега тогда было очень модно. В этом был какой-то элемент свободной жизни, азарта, предвкушения удачи. Меня же это все не интересовало. Я наблюдал ипподром с изнанки, видел, как придерживают лошадей, подкупают жокеев. На бега папа как-то повел внука. Так Андрюшу еле потом откачали - оказалось, что у него аллергия на лошадей!

Нас с отцом скорее объединяла любовь к рыбалке. Только я предпочитаю результат, а он, наоборот, процесс. Для меня рыбалка начинается с тщательного обследования водоема, вплоть до измерения дна. Отец же может рыбачить в любом месте - не важно, прудик это, речка или даже лужа. Закидывает удочку и тут же засыпает, облепленный комарами. И, представьте, может спать часа четыре, не перебрасывая. На рыбалке он расслабляется и совершенно не огорчается, если уходит домой без единой рыбки. А вот его друг Державин - настоящий профессионал. Он все время меняет насадки, крючки, спиннинги и, главное, дислокацию. Правда, Мишу постоянно отвлекает от рыбалки без конца падающая в воду трубка Ширвиндта. Державину приходится каждый раз лезть в воду под корягу и доставать ее из ила. В конце концов ему это так надоело, что он подарил отцу веревочку, которая не дает трубке упасть в воду. Представьте картину: сидит небритый Ширвиндт в трусах, с удочкой, с веревочкой вокруг шеи и дымящейся трубкой на груди и клюет носом! Года два назад у папы случилась трагедия: угнали машину с драгоценным кладом в багажнике - коллекцией рыболовных снастей, которую он собирал всю жизнь,

- Кто кому больше огорчений приносил - вы папе или наоборот?

Мне никто не приносил огорчений. Я был беззаботен, хитер и изворотлив. Прекрасно знал, как создать впечатление выученных уроков, хотя на самом деле к учебникам даже не прикасался. Уроки у меня проверяли всегда, потому что учился я из рук вон плохо. Папа, естественно, старался отлынивать от проверки заданий, но иногда ему это не удавалось. Я довольно быстро вычислил, что мой проверяльщик, как профессиональный актер, следил лишь за тем, чтобы ответ звучал убедительно. Папа, глядя в учебник, естественно, не вникал в бином объемного расширения. Намастырившись, я нес полную тарабарщину, главное - слитно и внятно. Папаша иногда поднимал от книжки умные глаза и кивал, довольный скорым освобождением от родительской обязаловки. Но как только я спотыкался и начинал что-то бекать-мекать, он тут же просыпался и говорил: "Еще раз, не понял!"

- Вас, наверное, видели наследником по прямой - архитектором?

- Конечно, такие планы в отношении меня вынашивались. По маминой линии начиная с прадеда все в семье были архитекторами. А я, к сожалению, не могу начертить прямую линию даже с помощью линейки. Видимо, папины артистические гены пересилили: папин дедушка был скрипачом Большого театра, бабушка же была редактором филармонии. Папу в детстве пытались приобщить к высокому искусству и учили играть на скрипке.

- А как отец вас воспитывал: собственным примером или назиданиями?

- Да никак не воспитывал. Как-то он сказал одну вещь, и я полностью с ним согласен: "Чего воспитывать? Все уже заложено: что есть, то и вырастет". И никаких душеспасительных бесед со мной никогда не вел. Хотя ругали меня в семье беспрерывно, и, признаться, было за что. Родители ставили себя в пример, уверяя, что были круглыми отличниками и обладателями красных дипломов. В неведении я находился до десятого класса, мучаясь мыслью: <В кого же я такой болван?", пока случайно в бумагах не нашел табель отца. Но потрясать им, как флагом, было уже поздно - я заканчивал учиться. Английская школа, куда я в последний раз перешел, была передовая: английский язык преподавали англичане. Там даже я стал заниматься. Директор школы, Леонид Исидорович Мильграм, был, между прочим, женат на дочке Энрико Берлингуэра, генерального секретаря Компартии Италии. Он всегда старался использовать родителей на благо школы. Но поскольку с папы много не возьмешь, он с Державиным и Мироновым выступал с шефскими концертами перед учителями, как когда-то из-за его собственных двоек в школе пели друзья его отца - Лемешев и Козловский. А вот мама учила Мильграма вождению автомобиля. Директор собирался привезти из Италии "Фиат", и мама возила его по Черемушкам, терпеливо объясняя, как переключать скорости.

Наказывала меня всегда мама. Она, как только папа появлялся на пороге, докладывала ему о моих проделках или очередных двойках и кричала: "Ты будешь наконец заниматься ребенком?!" Все пять минут "воспитания" отец орал, что называется, открытым звуком. Но этот крик я не воспринимал - в одно ухо влетало, в другое вылетало, - сидел, хлюпая носом, и играл раскаяние.

- Стало быть, вы переигрывали своего отца?

- Видимо, он меня недооценивал. Думал: ребенок, что с него взять! Поорешь - исправится! Ему и в голову не могло прийти, что у меня все просчитано. Сейчас с внуками он совершенно другой - настоящий еврейский дедушка. Если Саша, моя дочь, соизволит ему позвонить раз в неделю и заказать билеты на концерт рок-группы, дед добыванию билетов, уж поверьте, посвятит все свободное время.

- Вас, наверное, можно назвать театральным ребенком?

- Конечно. Когда дети актеров говорят, что их в коляске оставляли за кулисами, пока родители играли на сцене, - это чистая правда. Так уж получилось, что гостями в нашем доме были сплошь знаменитые актеры - дядя Зяма Гердт, Андрей Миронов, дядя Миша Державин Папа звонил маме из театра и говорил:

"Будь в напряжении!" Это означало, что он едет с друзьями. Многие уверены, что, собравшись, актеры без конца читают Пушкина или говорят о театре. На эту тему есть одна байка про Качалова. Как-то его после спектакля пригласили на прием кремлевской партийной знати. Напротив Михаила Ивановича, уставшего после тяжелого спектакля, сидел какой- то генерал, который выпил и "захотел искусства". Подняв рюмку, вояка обратился к визави: "Ну, товарищ Качалов, вы нам тут что-нибудь изобразите". "Да нет, извините, я устал. В другой раз", - вежливо отвечает актер. "Товарищи, давайте все попросим уважаемого артиста!" - не унимается генерал. "Ну хорошо. Тут меня товарищ генерал очень просит что-нибудь почитать, я, конечно, почитаю. Но пусть потом нам товарищ генерал что-нибудь здесь постреляет", - отбрил приставучего вояку Качалов.

Где-то классе в шестом, после выхода "Бриллиантовой руки", я узнал, что друг отца Андрей - это очень популярный артист Миронов. Я всегда его называл просто Андрей и был с ним на "ты" лет с двенадцати. Когда мне исполнилось восемнадцать, он признался: "Знаешь, вначале меня такое обращение шокировало, а сейчас я этим горжусь. Значит, не так уж я и стар". "Бриллиантовую руку" я смотрел, как и все подростки того времени, десятки раз и очень гордился тем, что лично знаком с Леликом. Я, помнится, даже купил в киоске фотографию и взял у него автограф. На обороте он мне написал: "Миша, твой папа тоже неплохой артист. С уважением, Андрей Миронов"

- Наверное, вы знаете много забавных историй об отцовских друзьях?

Я очень любил рассказы о приключениях актеров за границей. Никогда не забуду смешной случай со Спартаком Мишулиным. Как-то Театр Сатиры отправился на длительные гастроли в Рим. Только очень дальновидные артисты умели правильно к ним подготовиться. Пижоны типа папы с Мироновым храбрились перед поездкой: "Черт с ними, со шмотками, на суточные будем кутить!" Но есть захотелось почти сразу же после приземления, а в чемодане - ничего, кроме кривой палки сухой колбасы. А закон гастрольных джунглей суров: как только темнело, каждый со своим провиантом и неизменным кипятильником уединялся в своем гостиничном номере. Спартак Васильевич, как премьер театра, обитал в отдельном коттедже "Эдельвейс". Когда голодные друзья поскреблись в его дверь, то услышали испуганный голос хозяина- "Кто?" Потом дверь осторожно приоткрылась, и они протиснулись в небольшую щель. Апартаменты Мишулина поражали своим великолепием: огромный зал с камином, глубокий альков с широченной кроватью, а за дубовой дверью - ванная комната метров тридцать, с бассейном, биде и "двухспальным" унитазом. Вдали, в центре санузла, горел костер. На мраморном полу лежал кусок асбеста для изоляции, на нем стояла костровая тренога, на которой висел котел, а таблетка сухого спирта подогревала ароматный супчик. Рядом стоял большой чемодан, битком набитый продуктами. Там было все, включая можайское молоко... Увидев, что пижоны не могут оторвать зачарованных взглядов от котелка, хозяин раздал им складные ложки и пригласил к трапезе. Беда заключалась в том, что оголодавшие коллеги не могли дождаться, когда супчик доварится, и жадно поглощали полуфабрикат. По мере опустошения в котел бросалось что-нибудь из чемодана. В конце ужина в супчик из сайры влили банку сгущенки... Оказывается, Мишулин объехал со своим костром чуть ли не весь мир. Он варил за кулисами Гамбурга, в гримерной Буда пешта, на обочине автобана Берлин-Цюрих...

В той же итальянской поездке прославился замечательный баянист, который вез в футляре вместе с инструментом несколько баночек дефицитных в то время шпрот. При прохождении таможни неожиданно завыла сирена, потом что-то замигало... Вокруг несчастного столпились автоматчики. Прилетевший из Москвы творческий коллектив мгновенно плотной стеной окружили полицейские.

Вызванный по рации специалист, весь в каких-то антеннах, осторожно водил миноискателем по шпротам. Так ничего и не обнаружив, он поинтересовался у задержанного: что это за снаряды? В ответ обезумевший от страха баянист стал жестами показывать, что "эти снаряды" он запросто ест. Тут испуганные итальянцы решили от греха подальше арестовать "камикадзе". Баянист, поняв, что дело плохо, вспорол банку перочинным ножиком и мгновенно сожрал на глазах ошеломленных полицейских содержимое. Старший офицер таможни, смахнув со лба пот, распорядился пропустить в Вечный город команду дикарей...

Но на этом злоключения советских актеров не закончились. Когда автобус подъехал к загородному мотелю, раздалась грозная команда Папанова: "Киловаттники не включать! Убью!" Дело в том, что ведерные кипятильники коллег уже неоднократно срывали зарубежные гастроли прославленного театра. Некоторые любители попить на ночь чайку умудрялись пристраивать киловаттник в просторном биде. Так вот, через шесть минут после заезда труппы Театра Сатиры в мотеле погас свет. "Соковнин! Убью!" - прорычал Папанов. Свет дали не сразу, так как, оказывается, нарушитель обета, артист Соковнин, вырубил фазу всего микрорайона.

Я обожал этих людей, рассказы о них мог слушать часами и не представлял для себя другой жизни. Первым театром моего детства был "Ленком", потом Театр на Малой Бронной, а затем уже "Сатира". С ужасом вспоминаю историю, как я "играл" в спектакле "Женитьба Фигаро", за что чуть не был убит Андреем Александровичем Мироновым.

- Вы выходили в роли Керубино?

Нет. Я был незаявленным персонажем в знаменитой пьесе Бомарше. Дело происходило на гастролях в Киеве. Мне было лет 13. С моим товарищем, чьим-то театральным сыном, мы сидели за кули сами и смотрели спектакль в 186-й раз. Нам выдали два стула, которые пришлось поставить один за другим - рядом сесть было невозможно из-за узкого прохода. Я занял первый ряд, чего никак не мог стерпеть приятель, он взял свой стул и поставил перед моим. Естественно, это меня оскорбило! Я молча переставил свой вперед, восстановив тем самым справедливость. Тут же последовал ответный ход. Так продолжалось несколько раз. Действие на сцене нас давно не интересовало, у нас шла своя игра - кто первый. В очередной раз переставив стул, я понял, что победил - товарищ остался на месте. Я сижу, страшно довольный тем, что Миронов, читавший монолог Фигаро, находится совсем близко, как вдруг вижу, он поворачивается и с ужасом смотрит на меня. Помню, меня поразили Андрюшины глаза, вдруг ставшие величиной с блюдца. И тут до меня доходит - что-то тут не так. Поворачиваю голову вправо и вижу - о Боже! - что сижу на стульчике прямо на сцене, в беседке, и смотрю в зрительный зал. Я так стремился обогнать товарища, что невольно стал действующим лицом пьесы. Пулей дунув со стулом обратно за кулисы, я закрутился в занавес и там простоял около часа не шелохнувшись. Андрей минут пятнадцать носился за сценой с криками: "Где он? Я убью его!" Согласитесь, начал я мощно: в такой пьесе и с таким партнером!

В следующий раз я вышел на сцену лет через семь. Как студент театрального училища я участвовал в бессловесной массовке в Театре Вахтангова. Бесшабашное время, море приколов и розыгрышей!

Однажды я чуть не убил Михаила Ульянова! Но не по злому умыслу, конечно, а по глупости. Мне как статисту поручили вынести на сцену меч и положить его под камень. По действию спектакля "Антоний и Клеопатра" Антоний-Ульянов должен на авансцене, опершись на рукоятку, всем телом упасть на картонный меч, который благополучно складывался. А мне вместо картонного студенты-шутники подсунули настоящий, я и положил его в условленное место. Когда Антоний вытащил из-под камня орудие самоубийства, он побледнел: в его руках сверкал сталью булатный меч. Что делать? Умирать-то надо! Он долго устраивался, припадая боком к мечу, потом, вместо звериного вопля сказав: "Ой!", неловко завалился, отставив меч на безопасное расстояние. Вычислили меня по программке помрежа, где было написано: "Ширвиндт выносит меч". Но я же не хотел смерти Михаила Александровича! Меня просто разыграли...

В спектакле "Гибель эскадры" играл весь симоновский курс - 30 молодых идиотов в матросской форме. Часть ребят была с осетинского потока. На репетициях царило веселье, доходящее порой до полного светопреставления. Апофеоз наступил на генеральном прогоне. Накануне мы поехали за город справлять день рождения однокурсницы. Утром на станции нас ждал сюрприз: огромный перерыв в расписании электричек. Как выяснилось позже, из семнадцати человек на прогон не пришли четырнадцать. Разразился скандал. Многие, струсив, тут же обзавелись справками от врачей. А про нашу четверку все знали, что мы гуляли за городом. Симонов орал как сумасшедший: "Почему осетины здесь, а русского курса нет? Где Тур, Дубник, Лауциньш, Ширвиндт?"

Так по крупицам у меня набрался целый мешок провинностей, пока не приключилась история с флагом. Благодаря ей на третьем курсе я стал знаменитостью - меня записали в диссиденты. Это произошло в годовщину 60-летия Советской власти. А случилось все по дурости. Четверо друзей навеселе сорвали красный флаг и стали маршировать с ним по улице. Казалось бы, ну и что страшного? Но тут такое началось! Нашу мушкетерскую четверку застукали с порванным флагом, мы пытались бежать, но нас отловили и отвезли в кутузку. Задержанным светило семь лет за оскорбление государственной символики. Как назло, история получила огласку, потому что это была единственная антисоветская акция, зафиксированная на территории СССР в этот день. Инцидент раскрутили по полной программе. В акции вместе со мной участвовали:
ныне коммерческий директор радиостанции "Европа-плюс" Аркадий Цимблер, главный режиссер Московского драматического театра им. А С. Пушкина Роман Козак и американский кинопродюсер Алекс Цирлин (в то время они были студентами Московского института связи, а Цирлин хотел уехать в Америку, что в итоге и произошло) Для спасения идиотов было задействовано все возможное. В результате мы отделались малой кровью - исключением из комсомола и института, и это было счастьем.

О сцене на время пришлось забыть. Я пошел "в люди": устроился монтировщиком декораций в "Современник Работа адская, но деньги бешеные. Мой аванс был выше, чем у Табакова! Мы, рабочий класс, пахали с утра до вечера без выходных. Вначале я очень удивился, когда в пятиминутную паузу коллеги мне вдруг посоветовали: "Спи!" Но уже через пять дней я в кратковременных перерывах засыпал мгновенно - на полу, подоконнике или прямо на декорациях. Позже я славно устроился. За кулисами под тентом стоял реквизит - кузов от "Жигулей". Я быстренько застелил старыми бархатными кулисами сиденье - получилось удобное ложе. Тихонько залезал в свою нору и мгновенно вырубался.

- В "Современнике" вы часом никого не угробили?

- Я угробил уникальные декорации к спектаклю "Генрих IV". Самый аристократический труд монтировщика - это работа на колосниках. Штанкеты (это такие длинные трубы) поднимаются на лебедках к потолку, а уже к ним крепятся декорации. По закону физики на штанкеты вешаются тяжелые противовесы. Как-то, чтобы освободиться пораньше, я вызвался в одиночку разобрать декорации утреннего спектакля. Отвязываю трос, и вдруг штанкет, на котором раньше висели софиты, а теперь остался только полутонный противовес, полетел с бешеной скоростью вверх. И тут я делаю самое глупое, что только можно было сделать, - хватаюсь за трос и взлетаю, как птичка, вверх к колосникам, падаю и вновь хватаюсь за трос.... Меня три раза крепко ударило головой о дощатый пол. В полете я с ужасом заметил, как готовая к премьере декорация "Генриха", висевшая в глубине сцены, разлетается на клочки. Когда я, весь в крови, вошел к монтировщикам и трагическим шепотом сказал: "Нет больше "Генриха IV", они в ужасе застыли, решив, что я - привидение. С тех пор меня в театре звали не иначе как Чижиком.

Дальше "мои университеты" продолжились в "Москонцерте". Я работал монтировщиком в ансамбле "Самоцветы". На гастролях у меня был выбор: нянчить маленьких Володю Преснякова и Диму Маликова или таскать тяжеленные кофры. Но посидев один раз с детишками, я предпочел таскать колонки. И только после этого меня пригласил к себе Костя Райкин. В "Сатириконе" я проработал семь лет. О, сколько я там танцевал! После ухода из райкинского театра я навсегда возненавидел слово "дискотека". Но именно там я встретился со своей женой Таней Морозовой. Ее помнят по трио Бориса Моисеева "Экспрессия", где она танцевала Черную Леди. О нашем романе папе "настучал" Арканов. Он звонил ему с гастролей из Ленинграда и докладывал о развивающихся отношениях. Закончились гастроли тем, что мы с Таней вернулись на седьмом месяце беременности.

- Кстати, вы ведь, как и отец, женились по расчету: он - из-за коровы, вы - из-за антиквариата.

- Конечно, по расчету. Папу интересовало молоко, а меня Танины старые чашечки и блюдечки. А еще у Тани были две комнаты в коммуналке. "Хорошая" квартира, в которой как раз держали кастрюли на замке. Однажды в шкафу я нашел чашки кузнецовского фарфора. Был голодный 83-й год, зарплата у нас с ней в "Сатириконе" мизерная, я и предложил Тане продать их. Она, бедная, согласилась. В комиссионке мне выдали рублей 60. Но, как назло, в этот момент позвонил товарищ, и мы отправились с ним в ресторан ВТО. В общем, пришел я домой без чашек, без денег и выпивши. До сих пор меня попрекают тем, что я пропил женино приданое.

- А любовь к собакам - это, наверное, у вас семейное?

- Это нормальное, естественное пристрастие любого человека. У папы - пристрастие к копытным (лошади - для денег, коровы - для молока), а у меня - к собакам. Животный мир у нас в основном был представлен лохматыми дворовыми симпатягами. В нашей семье первой собачкой стала дворняжка Тоша, которую подарил бабушке Сергей Образцов. Она родила двух совершенно разных щенят: белесую колбаску Клушу отдали Арканову, а пуделеобразный Антон остался у нас. Жаль, что он не дожил до программы "Дог-шоу", - непременно бы выиграл. Он выговаривал слово "мама", я такого ни от одной собаки не слышал. У родителей сейчас живет спаниель Ролик, а у меня - Лабрадор Чес. Я ушел из театра и занялся продюсированием телепрограмм, в частности "Путешествий натуралиста". Параллельно веду передачу "Дог-шоу". Недавно товарищ мне пересказал услышанный в метро диалог собачников, которые упомянули в том числе и меня: "Ну этот Дог-фазер вчера выдал!" Так я узнал о своем прозвище. Деятельность моя унылая, будни скучны, и на праздники, я имею в виду творчество, времени почти не остается. Я занимаюсь ужасной рутиной: платежки, договора, разборки с чиновниками... С одной стороны, я к этой самостоятельности стремился, а с другой - это страшно угнетает. Кстати, Ролик с папой участвовали в программе, вышли победителями. После передачи папа пожаловался: "Раньше я был Ширвиндт, а теперь отец Ширвиндта".

- Говорят, Александр Анатольевич мастер на все руки - сам построил загородный дом. Это правда?

- Да? Ну если он заявляет, что сын начал говорить в семь лет, тогда и я признаюсь. Никогда в жизни он ничего не строил и не ремонтировал. Мало того, подозреваю, он даже не знает, с какой стороны фундамент располагается - снизу или сверху. Его главный инструмент по дому - это скотч. Им он приклеивает все, что отваливается, даже дверцу холодильника.

Ну а то, что он купил, трудно назвать загородным домом, это сельский магазин в Завидове, на который никто в жизни бы не позарился. Дощатый покосившийся сарай! Когда папа стал членом Английского клуба, ему пришлось частенько присутствовать на приемах в среде новых русских. Наслушавшись за столом соседей, которые хвастались виллами на Майами и недвижимостью в Сен-Тропезе, отец решил поддержать разговор и громко, как бы между прочим, сказал: "У меня в Тверской области есть небольшой магазинчик". Все с уважением посмотрели на папу. Был еще один случай, когда ему удалось продемонстрировать свое благосостояние. Как-то с гастролей из Германии он привез маме розу в горшке. Оказавшись в очередной раз в обществе миллионеров, он встрял в спор, где лучше покупать землю - в Швейцарии или Австралии, и, попыхивая трубкой, вставил: "А я вот недавно купил землю в Германии". Между прочим, и в том и в другом случае не соврал: и земля вокруг розы - немецкая, и сараюшка - действительно в прошлом магазин.

- Ну, раз появился дом, можно и о корове подумать?

- Когда отец купил сарай в Завидове, он наконец приобрел... полкоровы. К нему пришел друг Васька, деревенский пастух, которому не хватало денег на покупку, и предложил: "Анатольич, купи полкоровы". Правда, не знаю, какую именно половину Васька ему предложил приобрести, но отец согласился, и они купили корову в складчину. Думаю, при случае он обязательно прихвастнет в обществе высокими надоями на собственной ферме.

Беседовала Ирина Зайчик
Журнал "Караван историй"

Ещё о Михаиле Ширвиндте