ОБРАЗ ДАЛЕК ОТ МЕТРИКИ
Индивидуальные удачи на фоне всеобщей дегенерации вполне возможны и без них не обойтись, считает Юз Алешковский

26 мая в Москве вручена литературная премия Александра Пушкина. Ее учредил немецкий фонд Альфреда Тепфера. Пушкинская премия оценивает не качество какого-то одного литературного произведения, а личность в творчестве. В этом году премию получил Юз Алешковский.
ИЗ ДОСЬЕ "НГ" Юз (Иосиф Ефимович) Алешковский родился 21 сентября 1929 года. Школу, возненавидев с первого класса, так и не окончил. Имеет полных пять классов образования, в 6 и 7 "сидел" по два-три года. Далее самообразовывался. Считает себя невеждой. В 1950 году во время службы на флоте был приговорен к четырем годам заключения с формулировкой "за нарушение воинской дисциплины". В лагере начал писать песни. Строки из многих стали крылатыми, например, знаменитые "Товарищ Сталин, вы большой ученый". Сочинял детские пьесы и сценарии. Самым известным, пожалуй, стал "Кыш, Двапортфеля". Автор прозаических произведений "Кенгуру", "Рука", "Николай Николаевич". Уехал из СССР 9 февраля 1979 года. Живет в США.

Юз Алешковский.

-Юз, следите ли вы из Америки за тем, что происходит в современной русской литературе, и кто вам симпатичен, если вы выделяете каких-то авторов?

- Я читатель. Если чтиво не проходит бесследно, как ежедневная пища, то это меня радует. Больше всего - женщины-поэтессы, а их пять-шесть звезд на небосклоне современной русской литературы. И прозаические произведения есть замечательные. Роман Виктора Пелевина "Чапаев и Пустота" произвел на меня прелестное впечатление. Я читал его с радостью и удивлением, поражаясь фантазии автора (что мне особенно дорого в любом художественном произведении), языку, изяществу, с которым автор справляется с самыми сложными ситуациями. Одним словом, высочайшего класса сочинение.

- В России вас знают в основном как прозаика, но вы еще и поэт.

- Нет. Я однажды понял, что не поэт. Поэт - это особенность судьбы, необязательно трагической, кстати, а вообще особенность, единственность в творчестве, в поведении и прочем. Что я прозаик, я просто почувствовал. У меня музыка все время болталась в башке, музыка не ритмическая, не стихотворная, не музыка поэзии, а прозы. Так вот я как-то ощутил, что первая строчка ведет меня к предсказуемости последней, и перестал писать стихи. В прозе у меня этого нет: бросаюсь в пропасть и не знаю, что будет впереди. Может быть, эта неизвестность стимулирует появление второй, третьей и четвертой строки, двадцатой страницы и замечательного слова "эпилог".

- Нет ли ощущения во время работы, что идет считывание и списывание?

- Если уж на то дело пошло и мы, кажется, заговорили о природе творчества, мне не ясна тайна создания, я могу только так говорить: "Ангел помог". Я, кстати, слышал, что это отношение к тайне творчества разделяли многие очень талантливые и, я бы даже сказал, гениальные мастера русской словесности.

- Вы ввели ненормативную лексику в обиход русской литературы. Нет ли у вас ощущения, что она сегодня уже архаична?

- Я ее не вводил, это всегда бытовало и существовало. Мне как-то повезло, что в контексте времени мой текст, в частности, "Николай Николаевич", оказался так изысканно ошеломляющ, если я не занимаюсь самообольщением, конечно. Именно какая-то везуха, такая же, как с песенками. Я ведь и с ними не старался угадать, а соответствовал тому, что было во мне, во времени и его воздухе, если воспользоваться сомнительной фразеологией Блока - "музыке революции".

А если говорить о лексике конкретно, то ее продиктовал сам герой, а не мои какие-то наклонности, скажем, к сквернословию. Хотя я сквернословлю с трех с половиной лет, это не моя вина, а такое окружение было: двор, среда. Одним словом, лексику продиктовал герой, а герой - человек уличный, карманник. И мне было ясно, на каком он языке изъясняется, и не трудно было войти в его шкуру, хотя я всего один раз в жизни воровал, когда в юности (было мне лет пятнадцать) захотел стать карманником (до того у меня была другая специализация). Что же спер?

Залез в сумочку к кондукторше трамвая и, показалось, вытащил пачку денег. Тем временем мои партнеры затерялись где-то в другом конце трамвая, и передать сверток (как положено по классике воровства) было некому. Короче говоря, я выскочил на улицу, забежал в подворотню и развернул его. Это оказался бутерброд с севрюгой. У кондукторши трамвая. Между прочим, в 44 году. Конечно, конфуз мой был ужасен и больше я по карманам никогда не лазил. И вообще скоро завязал, пережил пору воровства, связанную с военным детством, с безотцовщиной и вообще с духом зверства, разлитым во времени. Почти все ведь тогда этим занимались, кроме полных очкариков, несовершенных от природы.

Словом, отсюда и лексика. Но вообще меня удивляет, что есть люди, которые за моим матом не видят забора. Этих людей я не уважаю. У них нет ни зрения, ни вкуса. В некоторых моих сочинениях нет ни одного слова мата, они чрезвычайно и, может быть, даже чересчур серьезны, за что я себя сейчас корю, изменив какому-то музыкальному ключу своей души, своей музы, вернее говоря. И автографов я таким людям не даю.

- Юз, может быть, вы попробуете определить, как изменился язык с того времени как вы начали заниматься литературой?

- Совершенно очевидно, что изменяется все под нашим зодиаком. Печально изменилось и состояние языка, но я думаю, что язык сам по себе стихия божественная, хоть и засоряемая человечеством фразеологизмами партий, политиков, толпы бездарной, которая, как правило, языка не чувствует, а пользуется им в своих омерзительно-утилитарных целях, как человечество пользуется лесами и полезными ископаемыми, губя природу. Я совершенно убежден - в языке, как бы то ни было, качество абсорбируется благодаря очистителям языка - писателям, педагогам, другим подвижникам.

С языком случаются метаморфозы, как и с жизнью. Вот, скажем, живешь в каком-то помещении или работаешь и вдруг поражаешься необычайной спертости атмосферы, в которой находишься, когда воздух жизни, находящийся в этом помещении, выталкивает тебя из него своей отвратиной, невозможностью в нем далее пребывать, более того, чувством унижения человеческого достоинства вообще, а не моего только личного. Меня не преследовали, хотя могли бы, наверное, за романы "Кенгуру", "Рука", за того же "Николая Николаевича" шарахнуть не по политическим делам - там никакой политики нет, а хотя бы за употребление мата. И я выскочил. Одной из причин был страх, а если выражаться точнее - брезгливость. Я не хотел сидеть в их камерах и смотреть на настоящих преступников, которых я уже повидал, как, впрочем, повидал в тех местах отдаленных и людей замечательных. И еще я подумал: неужели за всю жизнь (тогда уже большая половина была пройдена - полтинник мне был) я так и не посмотрю матушку-землю, неужели? И я принял мгновенное решение, потому что это была возможность обрести, во всяком случае, лизнуть свободу. А свобода, я всегда говорю, это - подохнуть так, как я хочу.

- Вы уехали легко?

- Да, нормально. Я не хочу, чтобы на мне висели обрывки лавровых листьев, которые давно повисли на некоторых моих коллегах.

- А близко ли вам понятие ностальгии?

- Я однажды сформулировал так: ностальгия - это болезнь, которая возникает тогда, когда у тебя есть все, кроме нее. Никогда не ностальгировал. А если думал с грустью и любовью о милых лицах девушек русских, если думал о родине своей, о подмосковной Мамонтовке, о Нескучном саде, где вырос, или о Малой Бронной, где жил, то это замечательно. И хлеб черный один чего стоит. Но это не та самая ностальгия, которая тебе мешает жить. Наоборот, такие воспоминания делают твою жизнь поэтической.

- Чем вы занимались в эмиграции и как зарабатывали деньги?

- Мне скучно об этом говорить. Вот с голоду не подох. Кепка на мне хорошая? Значит, все в порядке. Быт мой организован замечательно - гуляю, читаю. Мы много ездим, путешествуем, когда выдается время и час. Вот и все дела.

- Чем вы могли бы заниматься кроме литературной деятельности?

- В СССР после лагеря работал шофером. И у меня, кстати, нет к советской власти никаких претензий, потому что всю жизнь я мечтал быть шофером и она мне эту возможность предоставила.

А вообще, по призванию я деревенский плотник. И это не потому, что я Иосиф, просто с малых лет люблю орудовать топором, молотком - люблю строить. Хотя с детства мне был присущ, как каждому мальчишке, инстинкт разрушения, который в нормальных условиях превращается в инстинкт созидания и изобретательности. Но сначала, короче говоря, преобладал анализ над какими-то влечениями к синтезу, назовем это так.

Екатерина Варкан
"НГ"