- так называл Сергей Довлатов свою первую жену Асю Пекуровскую. Отрывок из ее воспоминаний первыми получили возможность опубликовать "Московские новости". Полностью книга выходит в петербургском издательстве "Симпозиум" с предисловием Валерия Попова

Авторитет Бродского, хотя и возник спустя много лет после знакомства с Довлатовым, затмил авторитеты Рейна и Наймана, причем затмение было, вероятно, такой силы, что и тот, и другой забыли подробности их первой встречи. При этом нельзя сказать, чтобы каждый из них не выполнил святого долга перед потомством, не создав своей особой версии знакомства с другим. Более того, обе версии благополучно сосуществуют в печати, хотя и отличаются друг от друга примерно так же, как миф об Орфее, описанный Овидием, отличается от мифа об Орфее, воспетого Вергилием.

Что же связывает гениального, но не обласканного славой в своем отечестве Бродского с вознесшимся на гребне успеха именно там Довлатовым? Каким канатом, цепью или тросом оказались они объединенными, создав нерушимый союз? Не знаю, что в этот момент возникло на уме у расторопного читателя, но я имею в виду одну пустячную деталь. Мне представляется, что оба гиганта, как бы давши друг другу обет скромности, решили пренебречь одним биографическим фактом. Конечно, о сговоре я могла ненароком приврать. Более того, сговора быть никак не могло, ибо каждый из них имел свою собственную причину для скромного умолчания. У Сережи тема знакомства с Бродским получает стилистическое обрамление возврата к чему-то случайному и по забывчивости упущенному.

"Стоп! - пишет Сережа в "Невидимой книге". - Я хотел уже перейти к решающему этапу своей литературной биографии. И вот перечитал написанное. Что-то важное скомкано, забыто.

Упущенные факты тормозят мои автобиографические дроги. Я же говорил, что познакомился с Бродским. Вытеснив Хемингуэя, он навсегда стал моим литературным кумиром. Нас познакомила моя бывшая жена Ася. До этого она не раз говорила: "Есть люди, перед которыми стоят великие цели".

Так описывает Сережа свое знакомство с Бродским, лаконизмом лишая свою версию того, на что она непосредственно претендует, а именно: первого и какого бы то ни было впечатления от знакомства со своим будущим кумиром. Конечно, вполне возможно, и даже скорее всего дело обстояло так, что Сережа никого ничего не лишил, а сделал необходимую подмену совсем в своем стиле. Решив сообщить читателю о знакомстве с Бродским, он попутно вспомнил о своей бывшей жене, причинившей ему такую боль, которая, по его собственному выбору, никогда не нашла себе иного выхода, нежели в желании представить ее не достойной его внимания. Таким образом, все, что нашлось у Сережи быть сказанным о Бродском, было воспоминание об одной особе, у которой ничего, кроме пошлости, не было на уме. А между тем заведомо пошлая мысль ("Есть люди, перед которыми стоят великие цели"), которую Сережа решил приписать своей бывшей жене в отместку за то, что она его оставила, принадлежит именно Сереже.

"Истины бывают ясные и глубокие. Ясной истине противостоит ложь. Глубокой истине противостоит другая истина, менее глубокая...

Мои друзья были одержимы ясными истинами... Бродского волновали глубокие истины", - писал он в той же "Невидимой книге".

Что же роднило носителя "глубоких истин" Иосифа Бродского с собирателем "ясных истин" Сергеем Довлатовым в момент их знакомства? Как представляется это мне, Сережин кумир, Иосиф, о котором Сереже оказалось нечего сказать, заплатил почитателю своего таланта, Сереже, той же самой монетой. На реальный факт присутствия Сережи в момент их знакомства указывает лишь личное местоимение "мы":

"Мы познакомились в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ - ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и мы осаждали одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость, расположенную где-то на Песках. По причинам слишком диковинным, чтоб их тут перечислять, осаду эту мне пришлось скоро снять и уехать в Среднюю Азию. Вернувшись два месяца спустя, я обнаружил, что крепость пала", - пишет Бродский после смерти Довлатова в "Звезде" (Иосиф Бродский о Сереже Довлатове: мир уродлив и люди грустны).

Поездка в Среднюю Азию, вокруг которой развиваются события предполагаемого знакомства Оси с Сережей, закончившаяся, как известно, скандальной попыткой Оси угнать советский самолет в Афганистан, содержит одну хронологическую неточность. Осино знакомство с Сережей состоялась до его "побега", а моя с Сережей свадьба - после самолетной истории. Так что то, на что Ося ссылается под шифром "крепость пала", никак не связано с их знакомством. Не смея утверждать, что эта хронологическая неточность была допущена Осей преднамеренно, располагаю сведениями о том, что в другом и не рассчитанном на публикацию контексте сам Ося придерживался другой датировки:
Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и мы осаждали одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость

".... И вообще, кому все это надо - этот Афганистан? Родина - не родина - этих категорий, конечно, не было. Но вдруг я вспомнил девушку, которая у меня в ту пору была в Ленинграде. Хотя она уже была замужем..." (Интервью с Соломоном ВОЛКОВЫМ.)

Как бы по случайному совпадению, и Сережа, и Ося мифологизируют историю знакомства друг с другом путем введения некоей ширмы в виде третьего лица, которым в Сережином случае оказалась "моя жена, Ася", а в Осином - "крепость, расположенн(ая) где-то на Песках". Если учесть, что обе ссылки в сущности являются ссылками на одно и то же лицо, причем лицо, к которому каждый мемуарист предъявляет свои счеты, то задача выявления фактов знакомства Сережи и Оси становится неотделимой от задачи выявления позиции этого третьего лица визави тех счетов, предъявляемых к нему обоими мемуаристами. Являясь тем самым лицом, я берусь извлечь из пределов собственной памяти недостающие в предшествующих версиях звенья, по ходу исправив Осину хронологическую неточность.

В этом месте мне предстоит сделать существенную оговорку о несовершенстве памяти вообще и, применительно к моей памяти, посетовать на то, как часто она подводила меня, а вкупе со мной и тех, кто позволил себе на нее слепо положиться. Так что читатель, который по всем имеющимся данным оказался на самом пороге знакомства с моей версией обсуждаемого здесь события, призывается, во избежание казусов, отнестись к моему повествованию со всяческой осмотрительностью.

Примерно за полгода до вышеозначенной встречи Сережи с Иосифом состоялось мое знакомство с Сережиным будущим кумиром. Помню, провожая меня домой в день знакомства, Иосиф, кажущийся большим и неуклюжим под тяжестью своей гладко выбритой и явно нездешней овцы шоколадного цвета, висевшей на нем нараспашку, беспечно поведал мне о предстоящей поездке в Самарканд по приглашению Олега Шахматова. На этом месте моего повествования Эра Коробова, которая чудесным образом оказалась в Америке на расстоянии четверти мили от меня, решительным жестом откладывает рукопись в сторону. "Овца была и гладко выбритой, и заграничной, тут мне нечего добавить, - говорит она, - но появилась она вовсе не тогда, а значительно позже". Ну что тут делать? Не поверить Эре было бы полным абсурдом. Уж если она всех этих событий не помнит со всей достоверностью, то кто же помнит? Но и себя жалко. Все же и у меня какая-никакая, а все же память. Вот и показывай после этого свои правдивые сочинения друзьям молодости. На этой ноте я поспешаю возвратиться к истории моего с Осей знакомства. В овце или не в овце, но после длинной паузы он добавил, уже более доверительно, что едет в Среднюю Азию, чтобы оттуда совершить полет. Реагируя на контекст слова "полет" ("Куда, интересно, можно полететь из Средней Азии? Не на Луну ли?"), я спросила, не скрывая иронии: "Без надежды на приземление?", на что получила проверенный на патентную чистоту ответ будущего нобелевского лауреата: "Полет - это всегда полет из, а не в. Понимаете?"

Соотнесясь с той же памятью, могу продолжить, что Сережа впервые встретился с Осей в собственном доме на Рубинштейна, куда Ося был приглашен на свое первое и, как мне кажется, единственное в Сережином доме авторское чтение стихов. Их встреча закончилась обоюдной неприязнью, хотя у каждого были на то особые причины. Ося, тогда немного в меня влюбленный, усмотрел в Сереже недостойного соперника, особенно после того, как опознал в нем типа, ранее примеченного в моем обществе в состоянии, как он тогда выразился, "склещенности". Сережа же занял снобистскую позицию, разделенную всеми другими участниками этого вечера, включая меня, согласно которой Осе было отказано в поэтическом даровании.

Дело было так. К приходу гостей были выставлены угощения, увенчанные горой из грецких орехов, которая и оказалась тем даром данайцев, роковым образом сказавшимся на памяти Оси и Сережи. Когда Ося, встав у рояля, готовился озвучить комнату раскатами будущего громовержца, аудитория уже направляла осторожные взоры в том запретном направлении, где возвышался ореховый контур. Когда пространство комнаты оказалось до удушья заполненным - переносными рифмами, извергаемыми самим создателем, аудитория, оставив ему будущие лавры нобелевского лауреата, сплотилась вокруг стола, приобщившись к орехам сначала робко, а затем с все возрастающей сноровкой. Закончив "Шествие", только что написанное им вдогонку цветаевскому "Крысолову", и не взглянув на угощение, от которого к тому моменту осталось жалкое подобие, Ося направился к двери, предварительно сделав заявление представшей перед ним книжной полке: "Прошу всех запомнить, что сегодня освистали гения". Не исключено, что, если бы это первое знакомство не началось так бесславно для освистанного Иосифа и так неосмотрительно для освиставшего Иосифа Сережи, их версии первого знакомства могли бы совпасть, разумеется, если исключить такую возможность, что их обоих могла таким обескураживающим образом подвести память.

Следующая встреча Сережи с Осей, которой хронологически предшествовала встреча, описанная в истории с Соснорой, произошла уже не в Сережином, а моем доме на улице Жуковского. Мы, то есть Сережа, почтительно называвший Осю Иосифом, и сам мэтр Иосиф, собрались там после какой-то совместной функции и незадолго до Осиного отъезда в Америку. Гости были голодны, а в доме, их принимающем, ничего не оказалось, кроме несложных ингредиентов для мясного супа, которые хозяйка в моем лице смущенно демонстрировала, извлекая один за другим из холодильника. Когда очередь дошла до морковки, Иосиф мрачно пропел:

Однажды приперлась картошка к морковке
И видит морковка лежит в упаковке...

на что Сережа педантично заметил: "Скажите, Иосиф, почему же она лежит, если она - уже - в упаковке?" Впоследствии эта тема была развита в "Соло на Ундервуде", где упоминается поэт Семен Ботвинник в качестве автора таких стихов:

"... Адмиралтейская игла
Сегодня, дети, без чехла!.."

Других встреч обоих мемуаристов на русской земле не припомню. Иосиф довольно рано перестал располагать досугом, стал отлучаться надолго в Москву, после чего поселился в Америке и поспешил дальше в историю, в то время как Сережа, хоть и отправился в западном направлении, оказался всего лишь в другой провинции.

"Московские новости"