В Малом Драматическом театре Санкт-Петербурга, не так давно получившем право именоваться "Театром Европы", который многие предпочитают называть просто "театром Льва Додина", поставили спектакль "Исчезновение". Об Израиле. По мотивам рассказов писателя Шамая Голана, нашего классика и в недавнем прошлом советника по культуре при посольстве Израиля в Москве.

Премьера показала, что Додин - в который раз! - не ошибся. Устав ждать, когда появится на свет новый Чехов, он превращает в драматургию понравившуюся ему прозу. А романы и рассказы Голана многим в России пришлись по вкусу - едва лишь их переводы появились на книжных прилавках. В настоящее время уже три книги Шамая Голана пережили второе рождение, не менее успешное, чем первое - в ивритском варианте. -

Когда в России вышли мои книги, - рассказывает писатель, - жена драматурга Гельмана предложила Додину прочесть их. Пьесу по мотивам нескольких моих рассказов написал Юрий Кордонский, ученик Льва Додина. Меня пригласили на премьеру, и мне показалось, что спектакль получился очень интересный.

Наверно, мы можем поверить автору на слово. В конце концов, именно Додин в настоящее время является самым известным в мире российским режиссером. Каждая его новая работа становится событием, о котором взахлеб пишут газеты всех тех стран, где МДТ показывает свою очередную премьеру. Остается лишь мечтать о том, что когда-нибудь израильские импресарио привезут спектакль "Исчезновение" в наши Палестины. А до тех пор... грех было бы не воспользоваться случаем и не поговорить с писателем Шамаем Голаном, о жизни которого уроженцы страны знают все и даже чуть больше. Потому что в каждом из его романов непременно присутствует автобиографический момент. Хотя, открою вам секрет, очень долго Шамай отказывался писать о своем прошлом.

- Я не хотел писать о Катастрофе, - признается Голан. - Слишком больно... Думал, буду рассказывать о том, как живет современный Израиль, как сражались в войнах, о жизни в кибуцах. Начал было писать, но все время чувствовал - не то. В конце 57-го года, после армии я пошел учиться в университет, и тогда же впервые на бумаге появились строки о Холокосте. Разумеется, сначала не было и мысли о том, чтобы кому-то показывать написанное. Но мало-помалу ко мне пришло чувство, что это - литература. Так родилась первая книга.

Первый свой роман он назвал "Последняя стража". Произошло это так: в 1961 году объявили конкурс на лучшее произведение, написанное молодым автором, прежде никогда не издававшимся. Авторы отсылали свои рукописи, подписав их вымышленными именами.

- Мой роман был признан лучшим, - рассказывает писатель, - и в награду было оплачено его издание, плюс я получил еще какие-то деньги. Книга вышла, о ней много писали. Это в определенной степени автобиографический роман. Он о детстве в Польше во время фашистской оккупации и потом - в Советском Союзе. В России эта книга пока не издана. Мне хотелось, чтобы, прочитав мои рассказы, романы, люди там больше узнали прежде всего о жизни современного Израиля. А о детстве во время войны писали и другие. Конечно, не о таком, как мое...

Что же было в этом детстве такого, что мальчик, когда вырос, боялся вспоминать, тревожить старые рубцы в душе? Много такого, что, разделив на десять человек, все равно понимаешь - слишком много страданий, слишком... Он мог бы стать хасидом

Примерно половину населения небольшого городка в 60 км севернее Варшавы составляли евреи. Отец Шамая был хасид, дед, именем которого Шломо Гольдштейн назвал сына, тоже. Сложись все иначе, возможно, потомок хасидов прожил бы такую же жизнь, как и его предки - тихую, размеренную, посвященную изучению Торы. Но Гитлер, введя войска в Польшу, спутал все планы.

Передо мной копия странички из "Книги памяти", в которой записаны все жители польского городка, сгоревшие в огне Холокоста.

В ней имена родителей Шамая, брата и сестры отца, дедушки Якова и бабушки Файги, его сестренки, которая умерла в России совсем малышкой, но об этом чуть позже.

- Немцы, - рассказывает писатель, - сказали, что наш город, расположенный над рекой, имеет стратегическое значение, и выгнали нас в конце 39-го года, сказав, что мы можем идти в Варшаву, в Россию, куда угодно. Беспрецедентный случай: граница была открыта две недели. И мы пошли в Россию. А дедушка и тетя Малка погибли в Треблинке.

Их было пятеро - родители, четверо детей и бабушка Файга, которая первая не выдержала жизни "на севере диком" - советская власть отправила бежавшие к ним за спасением польские семьи на лесоповал. Обычно всегда пишут, что семья Голана была сослана в Сибирь, но на самом деле им было суждено оказаться в Вологодской области, в месте, что находится в 600 км севернее Вологды. Там не стало и трехлетней сестры Шамая. Смерть не выбирала, старый или молодой, голод, холод, тяжелая работа и душевная боль делали свое дело.

В Средней Азии, где обосновались Гольдштейны после того, как им дали свободу, сначала умер отец, потом мать. Им и сорока еще не было тогда.

- Осталось нас трое детей-сирот, - продолжает рассказ Шамай. - Брат был на пять лет старше, ему уже исполнилось шестнадцать, и его не приняли в детдом, куда поместили нас с сестрой. В 90-х годах я поехал в тот городок недалеко от Ташкента, где мы когда-то жили, где умерла моя мать. Я хотел побывать на могиле, но ее не оказалось. Кладбищенский работник показал мне лишь место, где, как он знал, хоронили во время войны. Это же было в 43-м году, и после того умерших укладывали поверх старых захоронений, вторым, третьим, четвертым слоем. Я побывал в школе, где я учился в "польском" классе. Показал там свой табель, который мне в то время выдали. С одной стороны написано по-русски, с другой - по-польски.

Я держу в руках этот табель. Имя "Шамай" показалось кому-то слишком сложным, и мальчика переименовали в Шаму. Оценки - сплошь отлично, родной язык - польский... 15-летний репатриант

После войны, в 46-м году их с сестрой вместе со всем детдомом отправили в Польшу, брату пришлось добираться самостоятельно. Как вы понимаете, никто их там не ждал. И в конце 46-го года началась эпопея с нелегальной алией.

- В феврале 47-го корабль с 800 репатриантами (половина - дети из "Алият ха-Ноар", много сирот) на борту, - рассказывает Шамай Голан, - был уже у берегов Тель-Авива, когда его захватили англичане. Они прислали солдат в масках, использовался слезоточивый газ. Другим кораблем всех отправили в лагерь на Кипре, где нам довелось пробыть полгода. В августе 47- го мы - уже легально! - приехали в Израиль, примерно за год до начала Войны за Независимость. На фотографии, сделанной на Кипре, я стою с друзьями - вот этот, в тюбетейке... Вы знаете, я все помню, я же написал об этом в первом романе, после выхода которого отозвались многие из тех, что были со мной в то время на Кипре!

В Израиле Шамай попал в кибуц Рамат ха-Ковеш, что возле Калькилии. Тогда оттуда обстреливали кибуц, и сегодня то же самое.

- Да, легкой нашу абсорбцию, - говорит писатель, - не назовешь, мы ничего не получали, ибо нечего было дать. В стране тогда было всего 600 тысяч человек - вместе с детьми, и все готовились к войне.

- Я прожил в кибуце до 51-го года, пока не ушел в армию, - рассказывает Голан. - На аттестат сдать не успел - в армии по ночам занимался и сдал, в конце концов, получил свой "багрут".

"Шоалей шимшон" - подразделение, в котором служил будущий писатель, прославилось во время Войны за Независимость, ведя бои в Негеве. Это была, по сути, предтеча "Отряда 101", созданного позднее Ариэлем Шароном. А еще он служил в таких прославленных бригадах как Гивати и Голани.

- После службы я остался в армии еще на три года, - говорит Шамай. - Какое-то время был "мадрихом" в офицерской школе.

Со старенькой черно-белой фотографии смотрят лица офицеров-воспитанников Шамая, многие из них погибли, иные достигли "степеней известных". Кстати, именно в армии он "сократил" свою фамилию на израильский манер и стал Голаном.

А вот еще один снимок - юная счастливая пара, Шамай и Арна, будущий доктор филологии. Они сфотографировались в день свадьбы. Невеста была не только красавицей, но и "саброй" - родилась в кибуце, правда, в другом, не в том, где жил жених. Что не помешало ему найти свою избранницу. Премия за премией

Вторая книга - "Жертвы", рассказывающая о молодежи, прошедшей через Холокост и приехавшей в Израиль после войны, тоже победила в конкурсе, и ее издание стало вторым подарком молодому писателю.

- Я за свой счет не издал ни одной книги, - говорит Шамай. - Это очень важно для начинающего писателя. Поэтому в бытность мою директором иерусалимского Дома писателей я основал премию для молодых писателей, чтобы издавать произведение, признанное лучшим. Трудно пробиться в самом начале, когда все издатели не хотят рисковать, желают иметь дело только с уже известными авторами, а начинающим предлагают издаваться за свой счет.

Третья книга, "Мужчина, женщина и война", которую перевели и издали в России, рассказывает о жизни человека, уцелевшего в Холокосте, приехавшего в Израиль с намерением вычеркнуть из памяти страшные воспоминания. Он женился на сабре, жизнь наладилась, но в мыслях он то и дело возвращается к событиям военных лет. Герой погибает во время Шестидневной войны.

Стало чем-то вроде традиции, что каждая новая книга Голана тут же получала какую-то новую премию. Не стала исключением и четвертая - книга рассказов "Бег на короткие дистанции", отмеченная премией Агнона. "Исчезновение" - рассказ, перенесенный на сцену в театре Додина, взят как раз из этого сборника. Составленная им по просьбе "Яд Вашем" антология произведений, посвященных Холокосту, стала учебником в израильской школе.

Казалось бы, живи и радуйся... Нет, не может.

- Я живу спокойно десять лет, а потом душа просит чего-то нового, - признается Шамай Голан. - Я... немножко авантюрист, такой характер.

Немножко... В Аргентину Голан уехал на два года по делам преподавания иврита, выучил там испанский язык и написал учебники. В 80-е годы был в израильском посольстве в Мексике специалистом по делам евреев России (почему - чуть позже). Основал и возглавил Дом писателей в Иерусалиме. Восемь лет был председателем Союза писателей Израиля (четыре раза избирали), преподавал, писал - но всем этим далеко не исчерпывалась его жизнь.

- Я шел с дочкой к Стене Плача, - рассказывает Шамай, - и увидел - сидят двое с плакатиками, на которых по-русски написано "Я голодаю". Спросил, что случилось, и они рассказали о "самолетном деле" много больше, чем писалось в наших газетах. Тогда в Израиле считалось, что не стоит говорить об этом как о "деле евреев", что лучше не раздувать пожар, а постараться без шума - тогда, дескать, удастся помочь. Но нашлись репатрианты из России, сказавшие, что это неправильно, что мы, мол, не боимся и считаем, что об этом можно и нужно говорить. Я присоединился к их голодовке, занялся организацией, поднял шум, для чего обратился в Союз писателей, журналистов. Помню, была суббота, я позвонил к известному поэту и публицисту Хаим Гури, к журналисту из Маарива, моему другу Цви Лави. В ту же ночь пришли телевизионщики. Это длилось около недели, пока не был объявлен приговор, и с каждым днем приходило все больше людей, многочисленные делегации. А я рассказывал им на иврите, почему мы это делаем. В свое время я упрекал израильтян за то, что во время Холокоста жившие здесь не сделали достаточно, чтобы спасти евреев Европы. И вот я говорю себе: "А что ты делаешь теперь, чтобы спасти евреев России?" Передо мной газеты того времени. Выступает президент Израиля Залман Шазар, за ним плакат, на котором написано "Сегодня суд, завтра - убийство народа". Картонная табличка с надписью "Я голодаю в знак поддержки" сохранилась у Шамая с того времени. А еще письма от детей из разных школ, в которых они писали, что поддерживают евреев из России. Человек с Арбата

- Я всегда мечтал попасть в Россию, - говорит писатель. - Думал о том, что мне нужно.. замкнуть этот круг, восстановить распавшуюся связь времен. Хотя там скончались мои родители, я не держал зла на Россию. В 93-м году я, услышав, что в Москве вновь открывается посольство и что будет конкурс на должность советника по культуре, подал свою кандидатуру. Кандидатов было много. Я прошел все экзамены, все тесты, и выбрали меня.

24 января 1994 года я уехал в Москву, где никогда не бывал прежде. В мою задачу входило познакомить россиян с израильской культурой. Там многие думали, что это "штетл", то есть местечко Шолом Алейхема. Как объяснить, что и это тоже есть, но как составная часть, как фрагмент мозаики, которой является на самом деле израильская культура?! Что в ней есть и другое - культура, например, выходцев из арабских стран, из Соединенных Штатов, из Южной Америки. До последнего десятилетия 90 процентов ивритских писателей были эмигрантами. Надо было многое объяснить...

Он устраивает выставки книг, работ израильских художников, встречается с писателями, поэтами, музыкантами, многие из которых становятся его друзьями. Его рассказы переводятся на русский язык и печатаются в толстых литературных журналах, таких как "Знамя" и "Новый мир". По его роману "Свадебный покров" создается радиопостановка, в которой принимают участие актрисы Инна Чурикова и Алла Покровская, а полюбившийся всем рассказ "Исчезновение" радиослушатели услышали в исполнении Армена Джигарханяна...

- Реакция в России была чудесная, - говорит Голан, - для многих это было первое знакомство с жизнью сегодняшнего Израиля.

Они никак не хотели его отпускать. Каждый раз его снова и снова просили остаться еще на год, и в общей сложности Шамай Голан пробыл в Москве почти 6 лет.

- Я уехал летом 99-го, - говорит писатель, любовно рассматривая снимок, сделанный на его любимом Арбате. - Много друзей осталось у меня там, а у них здесь есть друг. Я...замкнул круг. Может быть, когда-нибудь я что-то напишу о России. Но писать я могу только на одном языке - на иврите...

Редакция благодарит израильских друзей за предоставленный материал

Ирина Грушина, womenclub.ru