Именно так назвал выдающегося советского психолога Л.С. Выготского в одноименной статье в газете "Нью-Йорк ревю" профессор Ст.Тулмин из университета в Чикаго, лишь спустя 30 лет после смерти ученого впервые познакомившись с его трудами. "Когда я открыл для себя его работу о языке и речи, я не спал три ночи, - признавался в письме к вдове Льва Семеновича его коллега из Лондонского университета профессор Б.Бернстейн. - Мы в долгу перед русской школой и особенно перед работами, основывающимися на традиции Выготского..."

Эти и подобные им благодарные и трепетные отзывы можно было бы множить и множить, но боюсь, что имя Выготского мало что скажет едва ли не половине моих читателей. Хотя его столетие в 1996г. торжественно отмечалось во всем, без преувеличения, цивилизованном мире. Ну что ж, не впервые, наверное, игнорируем мы своего национального гения, и Лев Выготский в этом печальном списке далеко не исключение. Как это ни странно, но инерция игнорирования и замалчивания, словно шлейф, тянется за ученым еще с 30-х годов,а точнее - почти со дня его безвременной смерти в июне 34-го.

Кажется, поэту Л.Озерову принадлежат слова: "От Рафаэля до Пушкина, /От Лорки до Маяковского / Возраст гениев - тридцать семь." Если и вправду видеть в этом возрасте какую-то фатальную предначертанность, то Выготский всей своей жизнью и судьбой как нельзя лучше вписывается в это романтическое прокрустово ложе. 10 лет редкой по интенсивности научной деятельности и ранняя, почти скорпостижная, смерть от туберкулеза в самом расцвете творческих сил. Даже свою последнюю, вершинную работу "Мышление и речь", где с таким блеском раскрыто чудо рождения индивидуального сознания ребенка, не успел увидеть напечатанной. А вслед за тем - 25 лет полного, глухого забвения, когда не то что публиковать - ссылаться на работы Выготского было строжайше запрещено; когда его дочь студенткой психологического факультета передавала однокурсникам сбереженные книги отца тайком, из-под полы. Удивительно ли, что и западный научный мир, в отличие, скажем, от Николая Вавилова, не знал о нем по сути ничего по крайней мере до 1962 года? А у нас вокруг его имени складывались легенды.

Грешно говорить "вовремя умер", но в случае с Выготским это, по-видимому, именно так. Наверное, термин "педология" (дословно - наука о ребенке) ничего не скажет сегодня неискушенному читателю. А между тем в достопамятные 30-е годы это было нечто вроде красной тряпки для ревнителей идеологического гомеостаза. Да, об этом как-то меньше помнят, но у психологов тоже была своя голгофа, как позднее у генетиков или языковедов. Бог, как говорится, уберег, и сам Выгот-ский не дожил до всех этих грязно-разносных статей, как бы подго-товлявших постановление ЦК ВКП(б) от 4/VП-36г. "О педологических извращениях в системе наркомпросов". Но чашу эту до дна довелось испить его ученикам (а это как-никак почти весь цвет отечественной психологии). Не представляя себе психологической науки без трудов Учителя, они вынуждены были излагать его идеи без цитат и без ссы-лок. В итоге к началу 50-х годов выросло целое поколение педагогов и психологов, даже не знакомых с именем Выготского либо знавших о нем понаслышке.

Однако сказать о Л.Выготском "вовремя умер" - значит сказать только половину правды. "Вовремя родился" - это тоже о нем и как нельзя лучше отражает суть его отношений со своей эпохой. Да, Лев Выготский действительно принадлежал к той части российской интеллигенции, которая приняла Октябрьскую революцию. Но ведь и Вернадский, и братья Вавиловы, и П.Капица тоже сотрудничали с советской властью. Тем не менее никак нельзя заключить, что без революции все они не состоялись бы как ученые.
С Выготским все по-другому. Из революционной идеологии он из-влек то, что было по-настоящему близко ему по духу - методологию марксизма, пафос его материалистической диалектики. И на этой основе возводил уже здание своей собственной теории мышления и сознания, насквозь проникнутой идеей его материальной, причинной обусловленности. И хотя сформировался он еще в доматериалистическую эпоху - его московский студенческий период пришелся на 1913-1917 г.г., - но в нем наредкость счастливо сошлись эти две струи: обостренная рефлексия интеллигента "серебряного века" с его необъятной эрудицией и глубоко впитанным культурным наследием и деятельный пафос преобразователя и строителя эпохи ревоюции. Во всяком случае, та дерзость, с которой он, выходец из глубокой еврейской провинции и едва не дилетант, берется без оглядки на авторитеты за решение сложнейших и почти не тронутых в ту пору проблем психологии, бесспорно оттуда.

Сохранились воспоминания людей, присутствовавших в 1924г. на 2-м всероссийском съезде психоневрологов, куда он был послан делегатом Гомельского ГубОНО. "Приехал никому не известный молодой человек из Перми(?) и сделал такой доклад, что потряс всех!" Седовласый профессор, рассказывавший об этом много лет спустя, перепутал биографическую деталь. Но доклад-то он не забыл и через четыре деятилетия! Да, "никому не известный молодой человек" приехал в Москву с таким запасом свежих идей, который далеко превосходил то, чем располагали на данный момент обе столицы. И именно это, а не положение, не должность, сделали начинающего "мэнээса" - научного сотрудника 2-го разряда - признанным интеллектуальным лидером, к которому потянулась одаренная молодежь - будущая всемирно известная школа Л.Выготского. Разница между "учителем" и "учениками" составляла порой 3-4 года, и, тем не менее, и тогда, и потом, маститыми, семидесятилетними, все они неизменно смотрели на него снизу вверх, хотя сам он никогда и ни на кого сверху вниз не смотрел. Это было органически невозможно для его натуры.

Но не менее уникален и тот творческий котел, в котором бродила и настаивалась искрящаяся мысль Выготского. "Такой обстановки, в которой работал Выготский, не было ни у кого, - вспоминал А. Лурия, - потому что еще при жизни он стал очень популярен, к нему ходили, он никому не отказывал, его квартира была полна с утра до ночи посторонними людьми. Потом он регулярно ездил в Ленинград и Харьков, и вообще неизвестно, когда он работал". Но дело даже не в бытовых реалиях, казалось бы, прямо противопоказанных сосредоточенной работе мысли, - у Выготского не было не то что отдельного кабинета - письменного стола, который он делил со своей дочерью-школьницей, - дело в самом стиле жизни, в понимании своего органического в ней места.

Сегодня это нелегко понять, но уже держа в голове всю огром-ность замысла своей культурно-исторической теории, Выготский, тем не менее, не мог отказать никому, кто осаждал его обременительной повседневной текучкой. И это несмотря на болезнь - первая атака ту-беркулеза, преследовавшего, как рок, всю семью, настигла его еще в 26-м году и едва не свела в могилу. В это трудно поверить, но почти все сделанное этим хрупким, деликатным человеком (а сделанного им хватило бы на добрый пяток институтов) выполнено, как видно из сохранившейся врачебной справки, инвалидом 2-й группы. Так, не говоря уже о чтении лекций сразу в 2-х - 3-х учебных заведениях, о руко-водимых им лабораториях,отделах и кафедрах, Выготский состоял еще членом всевозможных нераздельных с той эпохой комиссий (я насчитал их с десяток) - вплоть до секции народного образования Фрунзенского райсовета Москвы. Может быть, причину подобной расточительности следует отчасти искать в том, что основным материалом его исследований служили дети, причем часто обиженные судьбой, дефектные от рождения (жестокий эксперимент, поставленный самой природой), а дети для него всегда были святое. Комиссии же эти как раз и занимались в большинстве своем решением проблем детства.

Сделал ли бы Выготский то, что сделал, в другой обстановке, в уединенной кабинетной тиши? Очень может быть, что и нет. Потому что не только сам был для окружающих мегаватным генератором идей, но и они, в свою очередь, подпитывали его собственной энергией (да еще, быть может, своей любовью). Наверное, это не частый слу-чай, когда не только ученикам так счастливо повезло в жизни с Учителем, но и ему самому - с учениками. Ведь, в сущности, 25 лет - четверть века - мысль Выготского, отъединенная стальным кордоном от остального научного мира, теплилась только в этом предельно узком бесконечно преданном его памяти кругу. И - выжила. И стала в наши дни достоянием культурного человечества.

...Далеко-далеко в прошлом остались те 30-е годы с их словно окисленной, непригодной к дыханию атмосферой, а для претензий к дню нынешнему у профессора Л.Выготского вроде бы нет причин. Постепенно высвобождаясь из-под пресса тоталитаризма, отечествен-ная психология снова оказывается востребованной обществом, а его идеи начинают выходить из состояния многолетнего анабиоза. И все же к понятной радости от этого запоздалого признания не может не примешиваться невольное чувство горечи. Как же все-таки долго он ждал этого момента! 40 лет понадобилось на то, чтобы его рукопись "Психология искусства", подготовленная к печати еще в 1925г., стала книгой, столь популярной ныне у гуманитариев всего мира. 22 года дожидалась своего переиздания "Мышление и речь" и еще 6 лет - перевода на английский язык, положившего начало ее триумфальному шествию по четырем континентам. Однако и после этого выход в свет скромного шеститомника сочинений Л.Выготского растянулся в Советском Союзе еще на 16 лет! Не дождавшись появления даже первого тома, один за другим ушли в мир иной три сменявших друг друга редактора этого издания, три ближайших сподвижника Льва Семеновича - А.Лурия, А.Н.Леонтьев, А.Запорожец. И только В.Давыдов, уже как бы "научный внук" Выготского - ученик его учеников, довел-таки на-чатое ими дело до заветного конца.

Иногда задумаешься: а что если б Лев Семенович прожил не ту трагически короткую жизнь, что была отмерена ему судьбой, а на порядок больше - ну, скажем, около 60-ти? Что успел бы он увидеть накануне своего последнего часа? А ничего. Даже имени своего не встретил бы в периодической печати,будто никогда и не было никако-го Выготского. А чтобы дождаться справедливого и заслуженного мирового признания, ему потребовалось бы никак не менее 70-ти лет, что, согласитесь, выпадает не всякому. И невольно приходят на память строки поэта Вл. Корнилова, посвященные другому небезызвестному заложнику советской системы, чья жизнь (впрочем, одного ли его?) так печально перекликается с участью Л.Выготского:
...Я судьбу его нынче вспомнил,
Я искал в ней скрытого толка,
Но единственно, что я понял:
Жить в России надобно долго.

Игорь Рейф