|
ПРИМЕЧАНИЯ К СУДЬБЕ ФИЗИКА
Человека, о котором я хочу здесь рассказать, давно нет в живых.
Его уже немногие помнят, пожалуй, даже в стенах его родного ФИАН'а,
где он проработал практически всю свою недолгую жизнь. Он не был
академиком, не был даже членкорром, не увенчан при жизни никакими
громкими пре-миями. Но еще недавно многочисленные заокеанские научные
публикации в рамках рейгановской программы "звездных войн",
относящиеся к проблеме рентгеновских лазеров, регулярно сопровождалась
ссылкой под номером один на статью Л.И.Гудзенко и Л.А.Шелепина "Усиление
в рекомбинирующей плазме" в "Докладах АН СССР" за
1965г. Жизни и научной судьбе пер-вого из двух ее соавторов и посвящены
настоящие заметки.
Этого телефонного номера не было ни в одном из московских справочников,
но дозвониться сюда было порою не проще, чем на Центральный телеграф
или в ГУМ. Впрочем, звонившие относились к этому спокойно, потому
что знали - номер занят не для телефонных пересудов, а по делу:
его владелец обсуждал со своими коллегами текущие научные проблемы.
Обычно такой "телефонный" образ жизни ведут люди, прикованные
болезнью к креслу или постели. Но в отношении Льва Гудзенко это
было справедливо лишь отчасти. Застарелый порок сердца действительно
создавал для него некоторые жизненные трудности, но случалось, что
они оборачивались ему на пользу. И подписанный в 1960г. академиком
Скобельциным приказ, разрешавший младшему научному сотруднику Лаборатории
колебаний, с учетом состояния его здоровья, свободный график посещения
института, можно отнести к бесспорно мудрым деянием тогдашней дирекции
ФИАН.
Говорят, что знаменитый Ландау, встречая во внеурочное время у
себя в институте кого-нибудь из своих младших коллег, останавливал
их во-просом: "Почему вы бездельничаете? Идите домой работать".
Вот эта узаконенная возможность не являться регулярно в "присутствие"
оказалась на первых порах по-своему благодетельной для Гудзенко,
тогда только еще пробующего свои силы ученого, и наложила отпечаток
на весь стиль его дальнейшей научной работы. Дело в том, что по
характеру он вовсе не был затворником и нуждался в постоянном живом
общении с коллегами. Поэтому так часто и подолгу был занят его домашний
телефон. Поэтому шли и шли сюда, в маленькую квартирку напротив
Курского вокзала, бесконечным потоком посетители самых разных возрастов
и званий, но чаще - неостепененная молодежь.
Их встречал худощавый и моложавый не по годам (характерный облик
больных ревматическим сердечным пороком) хозяин дома, облаченный
в шерстяной тренировочный костюм, с доброй близорукой улыбкой, рождавшей
ощущение застенчивости и некоторой что ли незащищенности. Ощущение,
впрочем, было обманчивым, потому что постоять за себя и, осо-бенно,
за других Гудзенко умел, как мало кто из людей его круга. В небольшой
десятиметровой комнате, которую только с натяжкой можно было назвать
кабинетом, помещался письменный стол, весь заваленный исписанными
листками бумаги, тахта, стеллаж с книгами да над журнальным столиком
известная фотография позднего Эйнштейна с младенчески грустной обезоруживающей
улыбкой (в последний год жизни ее потеснил карандашный набросок
трагически погибшего в 1977г. Рема Хохлова, сделанный рукою хозяина).
Вот, собственно, и вся обитель ученого, физика-теоретика, так слабо
гармонировавшая с тем расхожим романтическим образом, что начал
утверждаться как раз в ту пору в литературе и кинематографе 60-х
годов.
Строго говоря, для приходившей сюда научной молодежи он был шефом
- и по возрасту и по званию. Но так плохо вязался этот титул со
всей обстановкой и самой манерой обращения хозяина дома, казалось
бы, в заро-дыше убивавшей всякую мысль о возможном неравенстве кого-то
с кем-то, что любой из них наверное бы удивился, если б кто-нибудь
употребил этот термин, говоря об их наставнике в третьем лице. Не
случайно один из любимых учеников Гудзенко - Игорь Лакоба, сын репрессированного
в 40-х годах грузинского коммуниста, скажет позднее на его похоронах:
"Пройдя через всю систему нашего образования, я впервые понял,
что такое Учитель, только когда судьба свела меня с Львом Иосифовичем.
С двух лет я лишился отца, но мысленно представлял его себе именно
таким, каким был мой ушедший наставник".
В конце 50-х годов Лаборатория колебаний, куда Гудзенко пришел
еще лаборантом-радиотехником, продолжая учиться на заочном отделении
физфака МГУ, сменила руководство, а вслед за ним и тематику. То
было время крупного научного прорыва в области лазерной физики,
увенчанного в 1964г. Нобелевской премией, которая и стала профилирующей
для всего коллектива вперед на многие годы. Разумеется, что и Л.И.
не остался в стороне от интеллектуальных устремлений своих коллег,
только вот работал он, как говорят, не в команде. И нетривиальная
физическая идея, предложенная им в ту пору, хоть и лежала в русле
общего научного поиска, но плохо сты-ковывалась с "генеральным
курсом", освященным академическим авторите-том руководства
лаборатории.
Ее нетривиальность состояла прежде всего в способе энергетической
накачки активной излучающей среды лазера. Дело в том, что для получения
когерентного лазерного излучения недостаточно просто накачать активную
среду (например, раскаленный газ) энергией. Надо еще создать такие
условия, чтобы число возбужденных атомов, способных испустить квант
света при переходе электрона на более низкую орбиту, превышало заселенность
нижележащих энергетических уровней. А для этого, грубо говоря, пригодны
два пути, первый из которых - непосредственная накачка верхнего,
или так называемого рабочего, электронного уровня - как раз и оказался
в центре внимания большинства исследователей. Соответственно, и
зеленая улица была дана лазерам, где излучающей средой служила перегретая
плазма, получаемая путем создания мощного электрического разряда
в газе, а потому и называнных газовыми.
Однако для достижения энергетического перепада между электрон-ными
орбитами, в принципе, не обязательно накачивать верхний рабочий
уровень - можно ведь вместо этого разгружать (очищать) и нижний,
то есть брать крепость, так сказать, не штурмом ее многометровых
стен, а путем... подкопа. Но условия для такого "подкопа"
обеспечиваются уже не в перегретой, а наоборот, в охлажденной плазмы,
то есть не на пике, а в послесве-чении газового разряда, когда свободные
электроны вновь соединяются (рекомбинируют) с ионами.
Догадывались ли другие исследователи об этом втором пути? Догадывались,
разумеется, однако не принимали в расчет в силу его заведомой, как
казалось, бесперспективности. А вот Гудзенко интуицией прирожденно-го
естествоиспытателя углядел здесь иное и представил на то соответст-вующие
теоретические обоснования. Еще не открытые экспериментально лазеры,
действующие на основе рекомбинационных процессов в переохлаж-денной
плазме, он сразу же, в противовес газоразрядным, предложил назы-вать
плазменными. Но когда выступил с предложением взять на них патент,
получил отказ. Не поддержали свои же - ведущие сотрудники двух головных
лабораторий - колебаний и квантовой радиофизики, так сказать, весь
синклит во главе с обоими могущественными завлабами. На практике
же это означало вот что: несмотря на серьезный теоретический задел,
несмотря на уже состоявшиеся публикации в ведущих физических журналах,
путь к эксперименту (а в прикладной физике именно он решает судьбу
той или иной теории) для Гудзенко и его группы был перекрыт на долгие
годы.
За свободомыслие, за готовность играть наперекор сложившимся правилам
надо, как известно, платить. И Гудзенко платил. Прежде всего тем,
что оставаясь формально в штате ФИАН (за яркий, самобытный ум его
там однако ценили), вынужден был все чаще выносить свою научную
деятель-ность за его пределы. Конечно, физик-теоретик сродни киплинговскому
коту, что имел обыкновение гулять сам по себе: для работы ему достаточно
простого письменного стола, иной раз - подоконника. Но ведь были
еще студенты и аспиранты, вовлеченные им в реализацию какой-нибудь
родив-шейся в его мозгу идеи (пожаловаться на нехватку которых ему
было грешно). И вот их-то научная и человеческая судьба так или
иначе зависела от него, и он не мог не ощущать ежеминутно свою за
них ответственность. Однако "людям Гудзенко" путь в ФИАН
был практически закрыт. Вот и при-ходилось, используя свои научные
знакомства и связи, устраивать ребят в самые разные академические
институты и на кафедры, где бы он мог, оставаясь их фактическим
научным руководителем, не числиться им формально.
Но не смущала ли его, однако, подобная зыбкость, хроническая "подвешенность"
что ли ситуации? Поначалу, может быть, и нет, хотя число направлений
неуклонно росло (в последние годы - уже как снежный ком). Так, к
концу 60-х годов родилась идея эксимерных лазеров на разлетных молекулах
нейтральных газов (теперь это одни из самых мощных), а к нача-лу
70-х на повестку дня встал уже атомный реактор-лазер, продуцирующий
энергию непосредственно в виде светового луча (запатентован в качестве
изобретения). А параллельно - работа над теорией радиационных химиче-ских
столкновений (в составе группы из четырех единомышленников), по-лучившая
в 1990г. статус научного открытия. И еще блок астрофизических исследований,
включая разработанную совместно с В.Чертопрудом ориги-нальную модель
солнечной активности. Но ведь была еще и болезнь. И очень трудный
быт. Один из его бывших коллег не поверил, впервые услы-шав от меня,
что Лев Иосифович, оставаясь чуть не до последних дней в должности
младшего научного сотрудника (даже еще два года после защиты докторской!),
получал 150 руб. в месяц, тогда как его собственный оклад никогда
не опускался ниже трехсот (доктора получали по четыреста)."Форменное
свинство", буркнул он, не зная, что еще и добавить.
Осенью 1972г. на конференции по атомным столкновениям в Ужгороде
к Льву Иосифовичу подошли два по-провинциальному сдержанных молодых
человека и, немного помявшись, спросили: "А почему вы пишете
в своих работах, что нет прямого экспериментального подтверждения
реком-бинационной накачки? Мы получили генерацию на многих ионных
линиях как раз в послесвечении газового разряда". Авторами
этого вдохновляющего известия были М.Сэм и Е.Латуш из Ростовского
университета, осуществив-шие первый целенаправленный эксперимент
в физике плазменных лазеров. Сообщение из Ростова радикально меняло
положение. Имея теперь за спи-ной экспериментальную поддержку, Гудзенко,
его аспирант С.Яковленко и другой фиановец - Л.Шелепин подготовили
обзор по плазменным лазерам и в начале 1973г. отослали его в "Успехи
физических наук". Этот обзор, как вспоминает Яковленко, несколько
раз пытались "зарубить", но в последний момент спасла
поддержка члена редколлегии академика В.Гинзбурга. 30-страничный
обзор "Усиление в рекомбинирующей плазме (плазменные ла-зеры)"
вышел в "УФН" в конце 1974г., и это была победа.
А летом того же года Л.И. засел, наконец, за свою докторскую диссертацию.
Увы, к этому подталкивали отнюдь не научные соображения. Все, что
он мог и хотел сказать, было, в сущности, уже сказано в журнальных
публикациях. Их было больше, чем у кого-либо из коллег по лаборатории,
не считая, разумеется, самого шефа. Но не существовало другого способа
выбраться из того унизительного 150-рублевого тупика, на который
его обрекало положение младшего научного сотрудника. И только дирссертация
могла, вероятно, сдвинуть дело с мертвой точки. Однако темой ее
он выбрал вовсе не беспроигрышного лазерного конька, а самое свое
заветное - сложнейший раздел, так называемую "обратную задачу"
теории колебаний (ТК), где он, в сущности, был первопроходцем. "Я
свою диссертацию клею", говорил Лев, когда разговор по телефону
касался этого рутинного для него занятии. И действительно клеил,
отбирая и монтируя фрагменты уже опубликованных статей. И только
вводную ее часть, посвященную актуальным проблемам ТК, и в частности,
принципиальному отличию ее естественнонаучного подхода от более
узкого и прагматичного кибернетического анализа, он написал заново,
и написал, надо сказать, с блеском.
Удивительная это была защита, во всяком случае, непривычная. Привычно,
когда соискатель суетится, заискивает, приглашает нужных людей,
хлопочет по поводу разорительного банкета, а после нередко хватает
инфаркт или попадает в больницу с сердечным приступом. Ничего этого
не было на той защите, а сам ее виновник выглядел как случайно забредший
сюда любопытствующий зритель. Не вывесив ни одного подобающего случаю
плаката с эффектными графиками и филигранно выписанными формулами,
Л.И. мелом набросал на доске пару незамысловатых рисунков. На одном
из них был изображен старый водопроводный кран, какие украшали то-гда
наши коммунальные кухни, с отрывающейся от него каплей - принципиальная
схема релаксационного генератора. "Да что мы тут, дети?"
- не выдержал кто-то в первом ряду. По залу пробежал легкий смешок.
Председательствующий поспешил напомнить о регламенте. "Ну,
я могу уже и закончить", неожиданно объявил докладчик. "Нет,
нет, у вас есть еще несколько минут". "Ах, ну тогда я
еще скажу". Соискатель словно бы подтрунивал над аудиторией,
и она настороженно молчала.
Как-то, после очередной больницы, я спросил Льва: "А надо
ли так себя нагружать и не лучше ли все-таки поберечь сердце?"
Его ответ был неожидан: "Знаешь, когда после защиты кандидатской
я как-то долго не мог себя найти, работал, вроде, вполсилы, а с
сердцем было неважно. А когда что-то получается, это и для сердца
лучше." И действительно, где-то к на-чалу 70-х годов у него
и вправду начало "получаться" (сам он, однако, предпочитал
другое выражение: "Куда-то едем"). Это было видно даже
со стороны - по счастливому выражению его лица, по крайней собранности
и сосредоточенности, побуждавшей беречь каждую минуту, работать
практически без выходных. Но спешить вынуждало, по-видимому, и другое
- все яснее отдаваемый себе отчет в краткости отпущенных ему земных
сроков.
В.Цукерман(доцент Московского открытого педуниверситета, друг Гудзенко
по годам университетской учебы). В последние год-два у меня было
такое ощущение, что он уже не контролировал ситуацию. Он столько
на себя навалил, столько людей с ним сотрудничало. Многие к нему
тянулись, потому что видели, что он может открыть для них какие-то
новые перспективы. А направлений было уже масса. Каждый приходил,
что-то обсуждал. Беспрерывно звонил телефон. И все это нужно было
обдумывать, находить какие-то нестандартные решения. Он же чувствовал
свою ответственность за всех, кого вовлек в эту орбиту. С кем-то
приходилось возиться, помогать, не считаясь с затратами сил и времени
- ведь он любил их, своих сотрудников. А силы были на исходе, и
он это в глубине души понимал, но остановиться уже не мог. Как лошадь,
спускающаяся под гору в тяжелой упряжке, - она должна только идти,
только не останавливаться, потому что, если остановится, то этим
же грузом ее и задавит.
Катастрофа разразилась весной 1978 года. Поздно вечером меня вызвали
на переговоры (я жил и работал тогда за городом) и сообщили, что
накануне в больнице у Л.И. развился инфаркт легкого. До сих пор
помню мучительно долгую дорогу в Москву посреди унылой равнины посерелого
мартовского снега с черными нахохленными фигурками только что прилетевших
грачей. Лев лежал в отдельном боксе без кровинки в заострившемся,
безучастном лице. Даже через рубашку было видно, как содрогается
его грудная клетка от беспорядочных биений сердца, которому словно
бы стало тесно в привычной камере его обитания. Сквозь воткнутую
в вену иглу что-то медленно перетекало из высоко поднятой над кроватью
склянки. В палате появлялись и исчезали незнакомые мне молодые люди
с замкнутыми, обращенными вовнутрь лицами. Ему уже трудно было говорить:
он начинал фразу, но от слабости часто не мог докончить. "Если
выкарабкаюсь, - с передышками выговорил он в ответ на какую-то мою
реплику, - два года не буду работать". Хотя, думаю, не верил
ни в то, ни в другое. На прощание сказал коротко: "Я за Рэмом..."
(Р.Хохловым, гибель которого очень тяжело переживал) и пожал мне
руку. Пожатие вышло вялым, совсем бессильным┘
В июне 1978г. увидела свет главная, быть может, вещь Гудзенко -
монография "Плазменные лазеры", написанная два года назад
в соавторстве с С.Яковленко и тогда же сданная в издательство. Но
таковы были в ту пору издательские темпы, что подержать эту книгу
в руках ему так и не довелось. А осенью, вернувшись из отпусков,
сошлась группа ближайших учеников и сподвижников Льва Иосифовича,
чтобы определиться с судьбой его научно-го наследия. Внезапная смерть
на острие творческой активности наложила свой отпечаток на ситуацию:
некоторые из совместно задуманных работ были не только не окончены,
но даже не начаты - прерваны на стадии обсуждения, каковое он не
прекращал и в последней своей больнице. По существу, только мысль,
требующая еще воплощения языком графиков и формул.
И тогда было решено довершить весь этот труд без Учителя и в па-мять
о нем и издать его отдельным томом в "Трудах ФИАН". Задача
предстояла не из легких: кому-то пришлось ради этого забросить на
время текущую научную работу, потеснить свои личные дела и планы;
на 2 года отло-жил защиту почти готовой докторской диссертации Яковленко.
И тем не менее они справились: к концу 79-го года 120-й том "Трудов
ФИАН" "Кинетические модели в лазерной физике и теории
колебаний" был готов и сдан в издательство. "Лев Иосифович
умер в расцвете творческих сил, - говорилось в водной его части,
- не успев многого завершить. ...Хочется верить, что яркие черты
его дарования будут продолжены в работах его школы".
Но действительно ли успел Лев Гудзенко создать свою собственную
школу и, если успел, уцелела ли она в круговерти последнего десятилетия?
Этот отнюдь не праздный вопрос не на шутку занимал меня, когда я
взялся собирать материал для настоящего очерка, кляня себя за бездарно
упущенные годы. В самом деле, 20 лет - срок по нынешним меркам огромный,
найду ли я кого-нибудь из свидетелей и участников тех событий, а
если найду, захотят ли они тратить время и вспоминать то, что, как
говорится, быльем поросло?
Но опасения оказались напрасны. Имя Гудзенко, словно волшебный пароль,
открывало сердца людей, и они с готовностью бросали свои дела, чтобы
ехать через весь город, встречаться, вспоминать, рассказывая под
диктофон о днях своей освещенной его присутствием молодости. И,
что все-го замечательней, без колебаний уступая ему пальму личного
первенства как в научном, так и в чисто человеческом плане. И тогда
я понял, что просто не вправе не написать этот очерк. Ведь если
память о Л.И. и сегодня, по прошествии 20 лет, так остро необходима
для его ближайших друзей и коллег, то, верно, и рассказ о нем не
оставит равнодушным сегодняшнего читателя, пусть даже никогда и
не слышавшего о таком замечательном человеке и не-обыкновенном ученом,
каким был Лев Иосифович Гудзенко.
Игорь Рейф
Полный текст очерка "Примечания к судьбе физика" - "Не
отступаясь от лица" опубликован в журнале
"Вопросы истории естествознания и техники" 2000г.. ╧ 2
|
|
