Потаенный Эйхенбаум

Новый сборник раскрывает неизвестную ранее судьбу ученого

Сетовать на то, что Бориса Михайловича Эйхенбаума (1886 - 1959), знаменитого литературоведа, одного из классиков русской филологии XX века, издают мало, не приходится. Как и другие опоязовцы (ОПОЯЗ - Общество изучения поэтического языка. - Ред.), он издан неплохо, бесспорным доказательством чего является книга его работ "О литературе" (1987) с обстоятельными научными комментариями Е.А. Тоддеса, М.О. и А. П. Чу-даковых. С этой точки зрения очередное издание, предпринятое петербургским ИНАПРЕССом, - "Мой временник" выглядит шагом назад. Однако при внимательном чтении этого сбор-, ника (составитель - Ю. Бережнова, ученица Эйхенбаума) обнаруживается качество, в прежней образцовой книге отсутствовавшее: ученый тут раскрывается как личность, со своей травмой, со своей нерешенной психологической проблемой, проявлявшейся и в выборе героев литературоведческих исследований, и даже в особенностях теоретико-литературных построений. Новый, необычный Эйхенбаум - целое событие. По крупицам, по деталям собралась судьба, неизвестная ранее.

К слову сказать, Эйхенбаум - тип личности, крайне характерный для времени своего формирования: конца XIX - начала XX века. Я бы назвал такой тип "фрейдовским", имея в виду, что классическая теория Фрейда идеально описывает таких людей, поскольку именно на их изучении и была отработана.

В новую книгу входят знаменитый "Мой временник" (1929) - сборник статей и автобиографических материалов, которому придана форма журнала (с разделами "Словесность", "Наука", "Критика", "Смесь"), биографический роман "Маршрут в бессмертие" (1933), посвященный русскому маргинальному писателю Николаю Петровичу Макарову, популярная книга "М.Ю. Лермонтов" (1936), написанная для серии "Жизнь замечательных людей", и целый ряд статей, в том числе первая публикация - "Пушкин-поэт и бунт 1825 года" (1907), В приложении напечатаны статья Романа Якобсона и интереснейшие воспоминания дочери, Ольги Борисовны Эйхенбаум (1912 - 1999). Собственно, в этих воспоминаниях, публикуемых впервые, и раскрыта "главная тайна": "Он (Борис Михайлович - M.3.) прожил свое детство с матерью, Надеждой Дормидонтовной Глотовой, которая сперва его не любила. Полюбила, когда стал студентом. По их письмам видно, что тогда они обрели друг друга и он счастлив этим. Когда он был мальчиком, она любила старшего сына, Всеволода, а с ним была очень суха".

Травма детства осталась. Отсюда ясно, почему в качестве объекта изучения выбран вечно одинокий Лермонтов, почему никому не известный и никому не нужный Макаров стал героем целой книги. Детство без матери, отсутствие материнской любви - это волнует и в 47, и в 50 лет.

Мать Надежда Дормидонтовна описана и в "словесном" разделе "Моего временника": женщина-врач, дочь адмирала Глотова, безраздельно властвующая в воронежском доме, в котором во всем чувствуется "какой-то надрыв, какая-то неудача, обернувшаяся гордостью". Мать - русская, отец - еврей, фамилия Эйхенбаум, неуместная и странная для Воронежа, жизнь в этом городе - случайная, лишенная примет обычного для горожан быта, ощущение себя "выродком", достоевское слово "надрыв"... Все покрыто налетом таинственности, недоговоренности. Образ матери очень близок к демоническим, властным и холодным женщинам Захер-Мазоха, остро модного в начале XX века. Становится ясно, что тут скрыта подавленная травма, и с этой травмой - ввиду ее силы - связаны даже теоретические построения Эйхенбаума-литературоведа. Одиночество становится важнейшей историко-литературной категорией. Все писатели, о которых пишет Эйхенбаум, оказываются одиночками, в борьбе с литературными конкурентами прокладывающими свой путь: Гоголь, Тургенев, Некрасов, Лесков, Лев Толстой, М. Горький. Литература - именно дело одиночек, которых никто не любит, которые должны победить всё и всех, прежде всего Историю, чтобы уцелеть, самореализоваться и прославиться. Отсюда знаменитые идеи Эйхенбаума из его статьи "Литературный быт" (1927), включенной в "Мой временник": "Литературная борьба потеряла свой прежний специфический характер: не стало прежней чисто литературной полемики, нет отчетливых журнальных, объединений, нет резко выраженных литературных школ... Каждый писатель пишет как будто за себя...". Примечательно, что именно в контексте рецензируемей книги эти отвлеченные, на первый взгляд, построения обнаруживают свою глубинно-психологическую подоплеку. Поэтому и главный вопрос для Эйхенбаума - не "как писать", а "как быть писателем", то есть как выживать, как уцелеть, занимаясь литературой.

Особое значение в этом отношении имеют две работы 1921 года - не перепечатывавшаяся никогда ранее статья "Миг сознания" и речь "Судьба Блока". В "Миге сознания" Эйхенбаум прямо говорит о своем поколении - о тех, кому в 1921 году 35 - 40 лет. Люди этого поколения, к которому, по мысли автора, принадлежат и Блок, и Андрей Белый, уже скованы цепями Истории (именно с прописной!) и с ужасом ощущают всю психологическую тяжесть вопроса: "Нужен ли я кому-нибудь?". Действует психологическая структура нелюбимого сына, который стоит перед матерью-Историей, ощущая свою полную чужерод-ность и ненужность. В сущности, статья "Миг сознания" - образец "раннего русского экзистенциализма".

В "Судьбе Блока" говорится о том же, только место жестокой матери на этот раз занимает "Россия": в ответ на призывы Белого, кричащего, что он ей нужен, Россия безразлично молчит, потому что "ей не до литературы, не до. судьбы Андрея Белого, не до судеб символизма". Ей ни до кого нет дела. И Блок умирает, как чувствует Эйхенбаум, от нелюбви Истории, нелюбви России.

Он был всегда настроен на трагический мотив странности, ненужности, одинокости, маргинальное(tm) и неуместности, чувствуя себя таковым и в детстве в Воронеже, и в юности в Петербурге ("Я совсем один", - пишет он в 1929 году в автобиографическом разделе "Моего временника"). В результате в статьях Эйхенбаума возникла (ставшая в этой книге хорошо заметной) цепь заместительниц жестокой не любящей матери - стабильная в своей тягостности психологическая структура. Так у книги появился потаённый сюжет, связавший воедино и работы о Лермонтове и Макарове, и теорию литературного быта - фирменное блюдо опоязовца Эйхенбаума, и отчаянные статьи 1921 года с ламентациями по поводу кончины символизма и смерти Блока, главного символиста, модельной фигуры русской литературы. Судьбу умирающего символизма Эйхенбаум ощущает как свою собственную - после его смерти он чувствует, что лишен культурных корней, и вновь остро ощущает свою собственную неприкаянность.

Так все собирается вокруг одинокой фигуры самого Эйхенбаума, который в научных своих работах всегда является в застегнутом сюртуке, тщательно отстранившим все личное. И даже откровения "Мига сознания" и "Моего временника" очень скупы, и их не понять без комментария, роль которого отчасти выполняют воспоминания дочери.

Они действительно очень важны и интересны, поскольку работы теоретика без знания биографических, психологических и бытовых деталей понять так же трудно, как содержание романов и писем какого-нибудь прозаика. С кем дружил, с кем враждовал, кого ненавидел - это объясняет смысл теорий и оценок. К тому же дочь зафиксировала много подробностей из быта советских литературоведов, зачастую весьма неожиданных. Скажем, после смерти Бориса Михайловича, спустя несколько дней, к ней заявились "Шкловский с Андрониковым и забрали из книжных шкафов Шкловский - Брокгауза и Ефрона (он сказал: "Это тебе не нужно"), а Андроников - всего Лермонтова, даже тот двухтомник, который и я, и папа очень любили". Между прочим, на Ираклия Андроникова дочь представила много разнообразного компромата.

Издательство ИНАПРЕСС начало этой книгой работу с архивом Эйхенбаума. Готовится к публикации дневник, охватывающий 1908 -1959 годы, и относящаяся к 1920 - 1930-м годам переписка с Виктором Шкловским.

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ, Московские новости, 5 сентября 2001 г