Трехкратная олимпийская чемпионка, десятикратная чемпионка мира, одиннадцатикратная чемпионка Европы, попавшая в Книгу рекордов Гиннесса. Символ советской эпохи. Железная леди фигурного катания. О ней слагали легенды, словно она мифическая героиня, а не женщина, жена, мать - этого никто не хотел замечать. Многие десятилетия мы жили по стереотипу: если женщина - то непременно колхозница с серпом, если мать - либо Родина, либо героиня.

От нее требовали результатов, медалей. Ею должен был гордиться весь Союз от простого рабочего до Леонида Ильича. Она с честью носила гордое звание звезды советского спорта. Стараясь не посрамиться, не сесть в лужу, не оскандалиться. Больше 20 лет прожив в обнимку с частицей "не". А потом все изменилось. Ирина Роднина стала сама собой. Женщиной, женой, матерью.

Но случилось это, к сожалению, в Америке. Ей было уже 40.

В своей стране она оказалась никому не нужна.

"10 лет постояла на пьедестале, теперь покушай с нами дерьмо"

- Ирина Константиновна...

- Ой, давайте просто Ирина. Я уже привыкла общаться без отчества.

- Кроме привычки обходиться без отчества и встречаться с журналистами вне дома, что еще нового появилось в вас за 10 лет жизни в Америке, вы сильно изменились?

- Думаю, не изменилась. Может быть, стала более естественной. Здесь я действительно была очень известным человеком и что бы ни делала, все было на виду. Мне нужно было соответствовать имиджу. Тут я только внешне была Ириной Родниной - там стала полностью такой, какая есть. Плохой ли, хорошей, но сама собой.

- Как к вам отнеслись иностранные коллеги? Спокойно, без подобострастия, или все-таки с должным пиететом? Как-никак звезда советского спорта приехала к ним работать.

- Это я здесь была звезда, а там - просто представительница Советского Союза, которая к тому же на 10 лет буквально перекрыла им своими результатами кислород. Они присматривались ко мне, а года через полтора сказали: мы все ждем, когда же ты будешь свой характер показывать.

- Они были хорошо осведомлены о вашем характере?

- Чемпион - это характер. Вы не должны забывать, что всех своих основных результатов в спорте я добилась в самый холодный период отношений между СССР и Америкой. Поэтому то, что было связано с русскими, часто вызывало у них негативные воспоминания. Как у нас в школе была противопожарная оборона, так у них - регулярные учения на случай атомной войны с Советским Союзом. Сейчас другое время, выросло новое поколение. Но я помню, когда в первый раз в Америке в 1969-м году мы рассказывали, что приехали из СССР, нас на полном серьезе спрашивали: что это такое? что за страна? "Россия", - отвечали мы. - "А-а, это!.." Потом говорили: что-то вы и одеты, как мы, и пьете не хуже нас, даже лучше. То есть понятие о нашей стране было настолько примитивным и односторонним, что для них советские люди были, во-первых, дремучие и невоспитанные, а во-вторых, все сплошь агрессоры.

- Вы живете в своем первом доме или смогли заработать на новый?

- В Америке говорят: чтобы не смочь заработать, нужно быть полным идиотом. Сделала первый взнос и плачу до сих пор, как многие. Весь мир живет в кредит. Там есть законы, работает банковская система... Правда, я попала в Америку, когда у нас еще банков не было, поэтому поначалу перед каждым походом туда готовилась: что должна сказать, какие операции могу проделать, какие - нет. Помню, в первый раз, точно зная, что на моем счете есть деньги, не могла забрать их из окошка, потому что просто не знала, как это делается. Какие-то коды... Я все напутала... Стояла в полной растерянности: сорок лет, а ты такая беспомощная! Приходилось все начинать с нуля.

- Как выкручивались?

- Первое время помогал бывший супруг (Леонид Миньковский, второй муж Ирины. (- Т.П.). Даже не помогал - в основном он и делал расчеты, занимался финансами. Мы прожили с ним в Америке полтора года... Даже меньше... Потом мне все пришлось изучать самой.

- Вы и привыкнуть не успели к новым товарно-денежным отношениям?

- В тот момент даже не собиралась осваивать их - в семье у каждого свои обязанности. Вообще я человек очень далекий от всяких финансовых дел. Но... жизнь заставила.

- Муж оставил вас с двумя детьми. Не хотелось все бросить и вернуться? На кого вы могли опереться?

- Там, когда учишься, помогают много людей, они очень доброжелательны. Если приходила в банк и не могла разобраться, меня тут же спрашивали, на каком языке говорю. В том месте, где жила, на протяжении многих лет я со своими детьми была единственной русской. Но мне нашли человека, говорящего по-немецки - я училась в немецкой спецшколе. Постепенно стала что-то понимать. Даже на льду тренер из Германии сначала переводила с английского, а потом объясняла.

- В России, по крайней мере, языковых проблем бы не было.

- Да, но я вспоминаю период, когда закончила выступать и стала тренером... Это не сравнить с Америкой. Здесь меня учили больнее, более жестоко. Разговоры были буквально такие: ну ты там 10 лет на пьедестале постояла, а теперь покушай с нами это дерьмо. (Жизненное.) Приходилось объяснять людям, что у меня аппетит другой и я этого есть не буду. Может быть, это была одна из причин, почему, когда меня отовсюду выгнали, я приняла предложение поехать работать в Америку. В плане становления человека в жизни мы иногда бываем очень жесткими. Почему-то всем кажется, что если мне больно, то и ты через такие же боли должен пройти.

- Хотите сказать, американцы добрее русских?

- Там каждый в душе эмигрант: если не он, то родители, не родители, так прародители. Там помогают вставать на ноги. Если человек ведет себя прилично, его не принимают сразу в штыки.

- А как же загадочная русская душа, посиделки на кухне? Янки-то не больно вам свою душу раскроют.

- У нас любят говорить по душам, а потом твою душу на ближайшем же углу и заложат. Американцы себя от этого заранее оберегают. Там есть система не только юридической, но и моральной защиты. У них нет потребности раскрывать перед другими свои душевные переживания: перестав тебя любить, эти другие всегда смогут над тобой поглумиться.

- Тяжело было первое время? Ни пооткровенничать, ни поделиться наболевшим? В 40 лет менять привычки, наверное, не очень легко?

- Знаете, 15 лет в большом спорте, 10 - тренером: эти 20 с лишним лет меня тоже многому научили. Конкуренция в спорте ведь очень жестокая. Буквально за 2-3 года моих достижений я быстро отвыкла от сантиментов. Научилась ни с кем не общаться.

- Это после того, как вам предложили контракт в Калифорнии, ваш муж сказал: "Поехали, я открою тебе другой мир!"?

- В то время мы уже искали другие возможности. Жить здесь стало тяжело, я была абсолютно никому не нужна и после рождения ребенка попросила освободить меня от любой работы. Работала в институте физкультуры почасовиком. А через какое-то время ректор института - сам олимпийский чемпион - вдруг спросил: ты что здесь бегаешь, неужели до сих пор не закончила? Он даже не знал, что я там работаю.

- Если бы вам не предложили контракт, стали бы домохозяйкой?

- Я не та женщина, которая может быть домохозяйкой. Все равно бы что-нибудь нашла. Другое дело, иногда бывает обидно: меня бичевали за то, что я сделала в спорте, те, которые вообще ничего не достигли! Бывшие тренеры тоже: кто поддерживал, кто смотрел скептически, но все выжидали, получится или нет. Да и с моих учеников почему-то уже через очень короткий период требовали едва ли не таких же результатов, которые давала я. У меня даже периода становления как тренера здесь не было. Хотя, считаю, начала работать успешно.

- Муж показал вам "другой мир"?

- Услышать это было приятно. На месте же "другой мир" оказался обыкновенной жизнью, борьбой за нее, за детей. В общем, нормальным выживанием в новой ситуации: без языка, без знания каких-то законов, даже без моральной поддержки.

Зайцев стал часто говорить, что мы разные люди

- Это был действительно период глубокого одиночества?

- Абсолютно. Но это нормальная ситуация в чужой стране. В результате поддерживала отношения с родителями учеников и детей, учившихся вместе с Сашей и Аленой - с американцами. Очень часто, правда, я чувствовала себя в положении собаки: вроде все понимала, а сказать ничего не могла.

- Саше в этом смысле, наверное, проще было?

- Он английский учил еще в Москве. Когда первый раз пошел там в школу, я попросила ребят, живших рядом и ходивших с ним в тот же класс, посмотреть за ним. Вечером встречала их с автобуса, и они мне сказали: "Ну, английский-то у него вполне нормальный. А вот с таблицей умножения хуже дела обстоят".

- Вы остались в хороших отношениях со своим первым мужем?

- Да и со вторым в общем-то в нормальных.

- С Александром Зайцевым сразу решили, что расстаетесь мирно?

- Нет... Это был тя-же-лый момент.

- Как же так? Вместе катались, столько пережили счастливых и горестных моментов, родили сына...

- Когда закончилась общая работа, не осталось, видно, и общих интересов. Он стал часто говорить, что мы разные люди... Была работа - были общие цели. Потом все исчезло.

- И через какое-то время до вас стали доходить слухи, что он растолстел, поплохел, выпивает... Больно было это слышать?

- Конечно. Поэтому, когда Сашу первый раз уволили из Спорткомитета (я тогда еще работала в "Динамо"), попросила руководство взять его на мое место, хотя поначалу он там вообще никому не нужен был. Я ведь из ЦСКА ушла, потому что меня хотели в армию призвать. В "Динамо" история повторилась. Какое-то время я еще выкручивалась, но когда возникла эта ситуация с Сашей, с радостью передала возможность надеть погоны ему.

- А что в спорте означает: надеть погоны?

- Ну... Быть офицером... В подробности не вдавалась, но мне не нравится, когда мною кто-то руководит - я в этом плане человек очень свободолюбивый. Со мной легче договориться, убедить меня, только не руководить. С детства не люблю приказов.

- Как же вас воспитывали родители, если даже рекомендовали, в какой институт поступить?

- Ну, они не указывали - советовали. Хотя один раз так меня отодвинули... Мне было, наверное, лет шесть. Родители собирали большую компанию, все усаживались за стол, а мне места не было, и они сказали в такой форме: ну, ты вот здесь посидишь, за маленьким столиком. Помню, я очень обиделась и даже ушла из дома. Уже поздно вечером меня отловили милиционеры и вернули домой.

- Возвращаясь к мужьям... На второго, Леонида Миньковского, должно быть, сильно обижены? Обещал показать другой мир и... извините, слинял. К тому же, насколько знаю, вы очень долго не могли с ним развестись.

- Развелись мы совсем недавно, а до этого у нас была договоренность о раздельном проживании, и все вопросы касались в основном раздела ребенка. Общение с дочерью было расписано по суду на 10 лет вперед: четные года, нечетные года, его дни рождения, мои дни рождения, где встречаемся; что каждый проделывает середину дороги; что какую-то часть пути я могу проделывать с ребенком без его согласия, а на какие-то территории входить не могу... То же самое, естественно, касалось и его.

- Кошмар! Как Алена отнеслась к вашему раздельному проживанию?

- Сначала мы не очень посвящали ее в это дело. Только уже перед принятием судом решения судья - одновременно педагог и психолог - беседовала с каждым из нас, троих, отдельно и со всеми вместе и в заключение сказала: "У вас такой мудрый ребенок - это встречается очень редко, - что я ничего не могу вам посоветовать. То, что она мне сказала (я обязана сохранять это в тайне), дети обычно не говорят. Но она единственная из вас сказала мудрую вещь: что она хочет. Поэтому я желаю вам только одного - беречь ее". А мы в тот момент, вероятно... да не вероятно - точно: были обозлены, нам было тяжело общаться... Мы просто не понимали друг друга.

- Считаете, и со вторым мужем не повезло? Уверена, вы любили их обоих...

- Нам было очень хорошо, мы чудно жили, и многие, мне кажется, нам даже завидовали. У нас было 5-6 счастливых, красивых лет. Но... В жизни всякое бывает.

- Больно теперь вспоминать?

- Уже нет. Прошло...

- Встречаетесь?

- Конечно, когда он бывает в Лос-Анджелесе - сейчас мы живем в разных местах. К счастью, дети нас всех лечат, и какие-то наши амбиции, недопонимание уходят в сторону.

- Дети над этими ситуациями?

- Нет, просто дети заставляют нас быть умнее, мудрее. Мы не должны их ранить, делать им больно. Нам-то известно, из-за чего наши переживания, а они этого пока понять не могут.

- Расставшись с мужьями, вы сказали, что теперь не впустите в свою жизнь ни одного мужчину. Смелое заявление! Тогда уж надо уходить в монастырь.

- Я имела в виду, что у меня есть свой мир с детьми и нарушать его мне сейчас не хочется. Но это вовсе не значит, что у меня нет мужчин.

- Во всяком случае, в загс вы больше ни ногой?

- А зачем? Что это меняет? Замужество уже не имеет для меня значения. Я бы, может, и во второй раз не вышла, если бы не ситуация в Советском Союзе: мы становились невыездными, пятое, десятое... Не думаю, что эти печати улучшают нам жизнь - наоборот: часто они ее усугубляют. Когда сын бросил колледж, была в шоке

- Ирина, никогда бы не задала этот интимный вопрос. Но... Идя на крещение два года назад, вы до последней минуты сомневались, спрашивали свою крестную Оксану Пушкину: зачем я это делаю, а нужно ли? Почему же крестились, если колебались?

- Я решила крестить Алену, но в церкви (в Лос-Анджелесе два или три русских православных храма, в Сан-Франциско - больше. - т.п.) сказали: раз родители некрещеные, ребенка крестить не можем. Мне казалось, это будет еще одна защита ей, но не в смысле: прийти в веру. Мы достаточно современные люди, и совсем уйти в религию, мне кажется, можно только от какого-то отчаяния - я, видимо, еще не дожила. Религия - часть культуры, истории, а нас в этом плане совсем не воспитывали. Сказали: Бога нет, и все. Сейчас все стало доступнее, но это не значит, что надо кидаться в веру, она должна быть делом очень добровольным.

- Как сама Алена отнеслась к таинству?

- Она очень мне доверилась, и отец, который нас крестил, очень чудно с ней разговаривал. Объяснял, каждый свой шаг, каждое действие крещения, с чем оно связано исторически...

- Дочь изменилась после крещения или просто носит крестик?

- Она его даже не носит. Не знаю... Мне показалось, это не помешает ей в жизни. У нее будет достаточно времени подумать, чтобы либо прийти к вере самой, либо отойти.

- Дети не отговаривают вас от возращения?

- Они ни от чего меня не отговаривают, потому что знают: это мое, и если я приму решение, оно не будет в ущерб им. Саша, тот просто мечтает поскорее вернуться.

- Так и не смог привыкнуть к заокеанской жизни?

- Да он и не хотел привыкать. Мы ведь не были сознательными эмигрантами - ехали работать. И у меня, и у детей с самого начала был настрой, что это временно.

- Все-таки вы обсуждаете с ними вопрос переезда?

- О буквальном переезде речь и не идет. Я не могу отвечать за детей. Саша уже взрослый, ему 21 год - возраст, когда влиять сложно. Я посоветовала ему один колледж (Ирина произносит это слово по-американски:" калладж". - т.п.), а через полгода он оттуда ушел. Как всякий нормальный родитель, я была в шоке от такого известия - сын поставил меня перед фактом, но когда выслушала его логичные объяснения, что ему там не понравилось, согласилась. Да и что я могла ему посоветовать? Мои дети знают американское образование лучше меня. Долгое время я вообще была в состоянии одновременно счастливого и несчастного родителя, который ничем не может помочь своим детям. В Америке даже запись умножения и деления в математике иная, история, литература - все другое. Но в этом была и огромная проблема: я не могла даже проконтролировать, сделали ли они уроки, не говоря уж о том, насколько хорошо сделали.

- Ну вам хоть не пришлось за них краснеть? В школу не вызывали?

- Там такого нет - раз в полтора-два месяца бывает день открытых дверей. Когда я пришла на него в первый раз со своим плохим английским (собственно, его вообще не было!), то только и слышала от преподавателей: как замечательно, что Саша в этом классе, как мы рады, что он в нашей школе. На мои вопросы, как он учится, мне все время говорили: очень хорошо. Я, признаться, и здесь не знала, что такое родительские собрания. Саша ходил в 28-ю школу, и меня ни разу за него не отчитывали. Если были какие-то проблемы, учитель просила на три минуты задержаться после собрания.

- Может, здесь просто преклонялись перед вами как перед знаменитой спортсменкой?

- Я не знаю, преклонялись ли, но, по крайней мере, наверное, щадили.

- Чем занялся Саша после того, как бросил колледж?

- Поступил в другой - так он мне говорит, и я верю. А самое большое его увлечение последние 2-3 года - керамика. Мы купили ему круг для делания горшков. В американских школах вообще очень большое внимание уделяют занятиям руками. Я даже возмущалась: они столько занимаются раскрашиванием... Изучение любого предмета (история, география, литература) для них начинается с подготовки проекта - сделать что-то самому. Причем главное не качество исполнения, а идея, как ты ее понял. Я помню, мы тоже в школе что-то делали, но для этого было нужно, чтобы работала вся семья - папа, мама: все клеили, собирали... И от того, насколько это было качественно выполнено, зависела твоя оценка.

- Какие планы у младшей? Ей, наверное, еще сложнее уехать - она в Штатах, считай, с рождения.

- Школу она, конечно, будет заканчивать там - есть такая договоренность с отцом. А дальше будет выбирать. Сказала, что мечтает быть дизайнером, но боится, что не хватит таланта. Потом хочет учиться в Станфорде, лет через 15 - в Европе, "хотя, боюсь, я очень привыкла к Калифорнии".

- Ничего себе тинейджерские заявочки! Это влияние американских детей, как вы думаете?

- На нее тяжело влиять. Она с отцом много путешествует, со мной часто бывает на соревнованиях в Европе, для своих 14 лет Алена очень много видела. Растут, слава тебе, Господи, свободные дети. Свободные - самое главное - не по документам, а по голове и своим желаниям. И я не хочу в них это убивать. Пусть сами выбирают, где жить.

- Даже когда будет построен Ледовый дом, вы не гарантируете своим поклонникам окончательного возвращения на родину?

- Я не считаю, что уехала из страны. Тут семья, друзья, там - работа и дети. Для меня важно не просто вернуться, а вернуться ради работы. Мне нравится проводить здесь время: общаться, ходить в музеи, театры.

- В Америке у вас наверняка больше возможностей для работы. Тем более сейчас, когда вы 10 лет там. Здесь когда еще что-то устроится.

- Отношение к работе у меня там изменилось. Здесь мне казалось, что тренер - это человек, который готовит спортсменов высокого уровня. А приехала туда - и первый год была просто в шоке от тех, с кем пришлось работать. Такого уровня у меня не было никогда! По нашим понятиям, это первенство ЖЭКа. Но когда, чтобы уйти от накопившихся проблем, выплеснуть свою дурную энергию, я стала достаточно много заниматься теннисом, то все сразу поняла. Понятно же было: какой из меня теннисист? На Уимблдоне выступать никогда не буду. Но я готовилась к этим дням, ехала в Лос-Анджелес, играла и получала огромное удовольствие. А тренер в свою очередь проводил чудные тренировки, в зависимости от моего состояния подстраивался под меня. Так почему же на тех людей, которые не обладают большими способностями в фигурном катании, я должна смотреть как на отбросы общества?

- Так было до этого?

- Ну, в общем, да. В нашей стране мы привыкли заниматься только со способными. Или с теми, у кого есть амбиции. Мне до сих пор мои молодые коллеги бывшие наши соотечественники жалуются там: "Понимаете, Ирина Константиновна, здесь же никого не воспитаешь чемпионами, здесь та-ки-е все катаются!" Меня это очень злит иногда! Тем более что часть тех людей сами никогда чемпионами не были и даже не знают, что значит тренироваться на этом уровне.

- А вы берете любого ученика?

- Ко мне приезжают буквально со всего мира, люди заранее готовят свою жизнь, планируют ее на эти месяцы, заполняют всякие документы, платят деньги...

Даже если заплачу - никто не поверит

- Как вы думаете, у вас есть враги?

- Думаю, что, если я нормальный человек, у меня должны быть и враги, и друзья.

- Бывшие друзья часто становятся врагами?

- У меня всегда был очень ограниченный круг друзей. Знакомых - много. Но то, что внутри, я мало кому могла открыть. Перед друзьями же была абсолютно в обнаженном виде. Душевном. К счастью, эти люди остались со мной.

- Дружба в самом деле познается в несчастье?

- Она познается в повседневности, а не в несчастье. В повседневности, в которой, как в семье, бывает все: и бурные события, и радостные, и трагические. Дружба - это что? С одной стороны, огромное приобретение, потому что проживаешь не только свою, но и жизнь этого человека, как бы обогащая себя его существованием. С другой стороны, ты отдаешь тому человеку и часть своей жизни.

- Когда вы прощались со спортом, многие говорили, что впервые увидели на ваших глазах слезы.

- Как раз тогда я не плакала. Или вы имеете в виду Олимпиаду? Тогда - да.

- А в жизни вам часто приходится плакать?

- Ну... (Задумывается.) По крайней мере, этих слез никто не видит.

- Вы намеренно их скрываете, желая сохранить имидж "железной леди"?

- (Смеется.) Да ничего я не хочу сохранять! Хочу быть сама собой. Даже если заплачу, так никто не поверит. Помню - это было очень давно, на одной из первых тренировок с Улановым - что-то так было обидно: пустила слезу, а он и Станислав Жук стали надо мной смеяться. Это меня так оскорбило! Потом... Знаете... В спорте, наверное, как и везде, где есть конкуренция, в слабости людей никогда не поддерживали. На Руси говорили: жалеть нужно только больных и юродивых. А не хочешь быть ни тем, ни другим, так что...

- Плачь не плачь, слезами делу не поможешь?

- Да... (Смеется.) Мне кажется, слезы даже больше действуют на нервы мужчин.

- Вы считаете себя счастливой женщиной?

- Да, хотя это не значит, что на моем счастье поставлен крест. Впереди большая жизнь. Я была очень счастливо, успешно и фантастически реализована в спорте (мало кто может сказать так же). Как женщина была счастлива с разными мужчинами в разные периоды моей жизни. У меня двое детей. Есть дело, которое люблю (и этим не каждый может похвалиться). Может, оно не такое прибыльное, не столь амбициозное, но я люблю учить тому, что сама любила и что приносило мне огромное удовольствие. Передавать свой талант, свои знания - наверное, самое большое счастье. Вообще счастье - это отдавать.

- Вам уже есть о чем написать книгу. Она будет больше о спорте или о личном?

- В этом вся загвоздка. Много есть, что сказать, чем поделиться, но... За последние годы я прочитала мемуары Образцовой, Плисецкой, Гурченко - первая ее книга гениальная, просто на уровне новогодней ночи, вторая уже не такая. Воспоминания Плисецкой мне не понравились. И у нее было много интересного, но наступил такой момент, когда я остановилась и больше читать не захотела. Вот это главный показатель! Я не осуждаю этих женщин, но перевожу все на себя: что мне говорить? Не хотелось бы, чтобы кто-то взялся читать мою книгу и на восьмой странице захлопнул ее. Беседовала Татьяна ПЕТРОВА, "Собеседник"