За что боролись - на то и напоролись. Слава настигла героя с неожиданной стороны. И памятник ему должен стоять только так: фертом, на эстраде, с рассыпающимся текстом в руках. И мы будем слушать знакомые тексты - в записи или, кому повезет, вживую. С настроем посмеяться.

Интересно получается: смех отключает мысль. Сочувствие, сопереживание, второй и третий планы он отключает. "Зачем... напрягаться, раскусывать намеки - это уже будет не отдых, это уже будет не воскресенье". Жванецкого воспринимают как воскресенье, а он, наоборот, сугубый понедельник. Автор пробует бороться с этим несоответствием, робко намекая на "шутки, вызывающие улыбку сострадания". И даже не робко намекает, а прямо говорит: "Теперь, слава Богу, даже самый зубастый сатирик в полной безопасности. Зритель правильно понимает его и свою задачу и настраивается на веселый лад. Смеются все. Смеется и тот, в кого вы пустили свой жуткий заряд". Вот ты, в третьем ряду, по центру, ощупай себя - не ранен? Однако животы уже трясутся, и раскрытые рты извергают разнообразные звуки, объединяемые словом "хохот". А для чтения мы возьмем с полки эпопею - "Войну и мир".
* * *
Я читаю собрание произведений Жванецкого, как четыре тома "Войны и мира". Только у Льва Николаевича я "войну" пропускала, а у Михаила Михайловича война как раз самое интересное. Или не так: нет четкого разграничения между войной и миром, вся жизнь - театр. Военных действий. Автор справедливо опасается, что в хохоте зрительного зала утонут разрывы мин и стоны тех, кто подорвался, и позволяет себе высказаться прямым текстом: наш человек "так помнит войну, что уже не представляет себе жизни мирной".

Среди тех, кто "в драке не выручит- в войне победит", мыкается главный герой Жванецкого - капитан Тушин. Одинокий интеллигент, ведущий свою войну на забытой всеми батарее. С кем война? Перечислять долго, портреты "врагов" - визитная карточка Жванецкого номер один. По этим портретам и узнаваем. Склонясь над картой фронта, автор маркирует действительность. По этим флажкам узнаем эпоху, ее пароли, данные Жванецким же.

"Ставь псису!"

"- Нормально, Григорий!
- Отлично, Константин!"

(У них с собой было)

"Вы не Сидоров-кассир. Вы убийца!"

"И что смешно - министр мясной и молочной промышленности есть и очень хорошо выглядит".

"Доцент тупой".
Хамы, дураки, приспособленцы, дураки, начальники всех рангов и мастей, бюрократы, дураки, воры и воришки, дураки, дураки, дураки... Тушин тоже дурак. В такое время в такой стране пытаться жить по чести, по совести? Мечтать - только ночью. Ночью жизнь перекраивается с общественного лекала на личное: "Всем, кому не ответил днем, отвечаю сейчас... скупо, точно, сжато, остроумно - характерно для меня!" Кому не знакомо это мучительное "остроумие на лестнице"?
* * *
Герой Жванецкого - человек под давлением. Его испытывают "высоким давлением", а он корчится, корячится (как средневековый карлик, которого для потехи королей вырастили в кувшине) и все пытается как-то распрямиться, вывернуться, уберечь свое "я", свои "честь и достоинство".

В нелепых стараниях уберечь уязвленную самооценку, в мечущемся, слабом человечке узнаем свое, себя. Гоголевское (здравствуйте, Акакий Акакиевич!) смыкается с чеховским - "раба по капле".

Многое, что осознается нами как открытия социологов, озарения философов, достижения серьезных писателей, намечено Жванецким. Или даже не намечено, а сказано вслух - отчетливо и мастерски, характерно для него! - но пропущено мимо ушей, утоплено во взрывах смеха.
* * *
Милый пустячок: "Стройность женщин сохранится (пророчествовал за тридцать лет до), но необходимость вызывать огонь на себя приведет к фантастической одежде, открывающей одну ягодицу". За тридцать лет до начала двадцать первого века (да еще в СССР!) жутко было смешно! И немножко неприлично. И никто не верил... Если в начале двадцать первого века вы листаете глянцевые журналы и время от времени смотрите передачу "Мир моды" (я смотрю), то вполне имеете возможность эту одну голую ягодицу наблюдать. Новелла "Мне показалось" (как раз о времени, в котором сейчас живем) вообще изобилует точностью попаданий: в правдоговорящих видят городских идиотов, никто их не боится, грамматика исчезает, секс помолодел, сократился, принял спортивный характер. Вот алкоголь пока, слава Богу, не в таблетках. А так: попал, попал, опять попал!

"Турникеты" - практически Оруэлл. "Контроль личных сумок - даже и не надо в каждом доме, только в узловых пунктах: подземный переход, вокзал, базар..." Додумывает ситуацию до логического конца или доводит до абсурда - что, собственно, одно и то же.

Страшные, парадоксальные вещи говорит. Вот вроде бы выстраивают всех - фотографироваться. Детки впереди, родители на стульях. "Мамаша, возьмите на руки маленького, чтоб не заслонял... А вы почему не хотите... Улыбайтесь. Пусть вы останетесь веселым... Все улыбаются. Внимание. Пли!" Большой шутник. Фантаст - без дураков. Напоминая, прогнозирует. Прогнозируя, напоминает. У Людмилы Петрушевской глава семьи уводит свою семью в леса, стараясь запастись пищей, свечами и мылом, всем-всем, что может пригодиться, когда не станет ничего.

Почему же этого ужаса предвидения никто не услышал в надрывно-хвастливом монологе: "Все в квартире держу - картошечка, лучок, мучка... Ванна всегда полная. Вдруг - с водой? Есть, есть - и нет, нет. Свечечка наготове. Лампочка - тюк, а у меня свечечка и спичечка... А вдруг таким снегом занесет, что мы не выйдем никуда?.." Некоторых таки занесло.

* * *
И жизнь - как та вода: "есть, есть - и нет, нет". Сквозная тема Михаила Жванецкого - исчезновение жизни, просачивание ее сквозь пальцы, проживание впустую, "нечувствительно". Даже не "есть - нет", а "будет, будет - так и не было!" Эта тоска по несбывшемуся - скорбь по себе, убогому, ленивому и нелюбопытному - порождает поэтический сплав иронии и лиризма, парадоксальный, безжалостный, сострадающий.
Вполне фантастический рассказ "Как делается телевидение". Разве он о чудесах монтажа? Или о лживости средств массовой информации? Это же плач о тех, кто живет несвоей жизнью и слабо подозревает, какой должна быть своя. Женщина, глава показательной семьи: "Сына нам подмонтировали из другой семьи... руки на коленях не мои, руки мужские... а колени женские, тоже не мои - их взяли из передачи "Здоровье"... а в конце передачи и лицо не мое - актрису нашли под Душанбе..."

Особенно быстро ощущается бег песочка в часах жизни, когда смотришь на себя в зеркало. И Жванецкий особенно безжалостен в своих "Портретах" и "Автопортретах" (художника сорока четырех). И так остро, так преждевременно переживает старость: "Вместо глаз - очки... вместо любви - диета... вместо сообразительности - мудрость..." Или: "А в основном это люди, смирившиеся с одиночеством, твердо пропахшие жареным луком, и только не дай Бог если телефон откажет или будет стоять далеко от кровати..." И это написано в семидесятые годы о сорокалетних! Или тогда граница старости определялась по-другому? Пожалуй, не биологическая граница, а социальная. Чего мог ждать сорокалетний Тушин в своем, допустим, НИИ - на своей забытой батарее?

"Я никогда не буду высоким.
И красивым. И стройным.
...И фильм не поставлю.
И не получу ничего в Каннах.
Ничего не получу - в смокинге, в прожекторах - в Каннах".

Как виртуозно взлетает интонация на этом "в смокинге, в прожекторах" - в мечтах все было! Так явно, так выпукло было - "в смокинге, в прожекторах - в Каннах"! Так высоко взлетает - и шмяк мордой в действительность!

* * *

Хам у Жванецкого смешон и страшен, интеллигент-слабачок - смешон и жалок: "Обидно огорчать стольких людей чем попало, самой жизнью своей". Обнаруживая в этой "жалкости" свои черты, мы обретали некое чувство общности, неодинокости. В этом миниатюры Михаила Михайловича сродни бардовской песне - они дарили нам ощущение некоего окопного братства.

В своих окопах будем читать и думать. Тормозить при чтении. Да, фраза Жванецкого стремительна и легка, она проносится в мозгу, как мотоцикл по треку: вжик- и нету! Она стрекочет, как кинолента, стремительно разворачивая перед нами сменяющиеся кадры, - и на слух едва успеваешь отследить смеховые моменты, зачем и пришел на концерт, сел к телевизору, включил "видик". Так я же и повторяю: надо читать. Потому что фраза Жванецкого стремительна и легка, но что в ней? "О жизнь моя, побудь со мной!" Легко, стремительно, характерно для него Жванецкий останавливает мгновение: "Чуть добавил майонезу и начал перемешивать деревянной ложкой. И еще. Снизу поддевал и вверх. Поливал соком образовавшимся - и еще снизу и вверх". Но даже больше справедливо восхищающего всех неторопливого и вдумчивого перемешивания мне дорога фраза, останавливающая внимание именно при чтении: "Умылся тепловатой водой под краном". Тепловатая вода в жаркий день - фу! Что в ней хорошего? Это - жизнь. Жить - хорошо. В нескольких фразах - судьба, и внешность, и отношение к жизни.

"Что - смотри? На кого мне смотреть?.. Мама, ну перестань с ней знакомиться. Ты ей не нравишься... Что значит, она пришла ради меня? Мама, ну что ты к женщинам пристаешь?.. Я не хочу!" - и это мама - полная, одышливая, смертельно заботливая, и это сынок- перекормленный, затюканный, смертельно к этой маме привязанный. И это трагедия, драма, комедия одиночеств. Скорее всего, со смертельным исходом. Портреты и судьбы, проблемы и характеры - срез эпохи мы можем восстановить по четырехтомнику Михаила Жванецкого. Сочиняя эти заметки, я жила во втором томе - томе своей юности (молодости... свежести...) Тогда мне было уютно в моем окопе. Том "Девяностые" открыла с содроганием...

Наталья Хаткина