(далее именуемый для краткости одним из его псевдонимов - Крис, - составленным по фамилиям родителей: Кривоносов и Рискина, по три буквы от каждого, как у породистых собак или лошадей)

Родился в 1926 году в Москве. Со стороны матери его родословная уходит корнями в местечко Лиозно, что под Витебском, того самого Лиозно, где родился великий Марк Шагал, к рождению которого род Рискиных причастен, но это особая тема.

По достижении десяти лет Крис соорудил по чертежам из журнала "Пионер" картонную коробочку, при помощи которой он мог снимать на леечную пленку. Ее приносил сосед, который работал кинооператором на студии "Мультфильм", где эта пленка была в неограниченном количестве. Юный фотолюбитель проявлял ее под столом в темное время суток и печатал контактом на дневной бумаге с последующим вирированием, а увеличения делал всё тот же сосед, когда что-то этого заслуживало. Из этих увеличений сохранилась одна карточка, на которой изображены три девочки, соседки по коммуналке. Она-то и была первой фотографией в его жизни, все остальное из поры "раннего творчества" исчезло безвозвратно.

Через три года его отец на просьбу сына купить фотоаппарат "Комсомолец" за пятнадцать рублей отреагировал соответственно своему характеру: купил ему профессиональный "Фотокор" за сто девяносто и кучу всяких принадлежностей, включая пластинки и фотобумагу. И сказал: поломаешь, больше не куплю! Юрка так испугался, что хранит этот "Фотокор" по сию пору, и он у него в полном порядке. Таким образом, сам того не подозревая, отец дал ему замечательную профессию и на всю жизнь обеспечил куском хлеба...

Так как в Москве снимать было запрещено, то "Фотокор" осваивался дома. Объектами съемок были соседские ребятишки и их родители, а также всякие натюрморты и прочие жизненные реалии, правда, несколько кадров были сделаны из окна на улицу, оказавшиеся впоследствии историческими...

Потом была война, переломившая его судьбу, как и судьбу всего поколения, и участвовал он в ней и на Западе, и на Востоке - в составе Северного, а затем Тихоокеанского флота, причем опять-таки фотографом - окончил Военно-морское авиационное училище по специальности аэрофоторазведслужба. Однако из этого периода у него осталась только одна военная фотография, все же аэрофотоснимки, как и наземные, подшивались в специальные папки с грифом "Совершенно секретно", и со временем были сожжены с отражением этого аутодафе в специальных же актах. После демобилизации вернулся в Москву, сохранив на всю жизнь тоску по летающим лодкам.

Из пятерых мальчиков его коммуналки, с которыми вместе уходил на фронт, вернулся он один, остальные погибли. И с тех пор Юрка уже ничего и никого не боялся и жил по совести, потому что считал, что живет за пятерых и за пятерых же в ответе. А про троих из тех четырех - это были братья Норбер - через много лет написал в Яд ва-Шем, подкрепив портретами Левы, Сашки и Павлика, снятыми им собственноручно перед самой войной.

Годом демобилизации оказался 1951-й, когда во всю шла борьба с космополитами, к коим была причислена и его мать, фронтовой журналист, уволенная из "Огонька" по пятому пункту. Начали бедствовать, но друзья матери сумели устроить ее сына, носившего "коренную" фамилию, в тот же "Огонёк", но только на месяц - заменить заболевшего фотолаборанта. Месяц обернулся двадцатью семью годами. Поначалу работал фотолаборантом-печатником, вечером учился в рабочей школе, а потом поступил на филфак МГУ. Через его руки и перед глазами прошли тысячи чужих фотографий, что было не без пользы, сам же снимал потихоньку, но никому не показывал. А первая фотография, напечатанная в "Огоньке", была дана на разворот через две полосы - панорама, смонтированная из четырнадцати кадров - кроме полтинника у него никаких других объективов не имелось, да и ФЭД-то был чужой, у приятеля взял. И запечатлён был на том снимке исторический момент - похороны товарища Сталина. С этого исторического момента и стал Крис фотокорреспондентом, благо с этого времени от людей, "не имеющих родины", отцепились, и до корней его уже никто не докапывался. Пройдя хорошую школу фотожурналистики, - а своими учителями он считает Семена Фридлянда, Дмитрия Бальтерманца и Евгения Умнова, - фоторепортер с филологическим образованием вышел в относительно свободный полет. Как правило, это были "экстремальные" съемки. Он сплавлялся на плотах по бурной реке в Саянах; два дня в связке с альпинистами "делал" отвесную стенку; несколько раз опускался в гидростате на дно Баренцева моря; дрейфовал на станции "Северный полюс" в Ледовитом океане; снимал работу рыбаков в самую штормовую погоду (7-9 баллов) в Норвежском море; летал с воздушными акробатами: они демонстрировали смертельный номер - мертвую петлю, исполняемую двумя самолетами в положении "голова к голове"; ходил в дальний поход через восемь морей и два океана с эскадрой ракетоносцев; летал на испытаниях Ту-144 за неделю до его крушения в Париже; гонял с шоферами-испытателями на автодроме; проверяя на прочность новые модели машин, вел репортаж с теплохода, где снимался фильм "Полосатый рейс" - две недели среди "отвязанных" тигров; полмесяца служил в мотополку милиции, а потом участвовал в операциях московского уголовного розыска; снимал переброску скота на самолетах через горные хребты из Узбекистана в Киргизию; караулил в зимнем лесу диких кабанов и прочую живность. И так далее и тому подобное - не столько экзотичное, сколько опасное. Иногда его спрашивали коллеги, предпочитавшие работенку поспокойнее, - "Зачем тебе всё это надо?" На что он отвечал - "Интересно же..."

Но еще более интересно было снимать людей. И хотя хорошим портретистом ему стать было не суждено, образы многих людей, составивших лицо нашей эпохи, запечатлеть ему удалось - это писатели, артисты, космонавты, среди которых Юрий Гагарин (еще без шрама), "первые лица" нашей и других стран, и, конечно, лица простых людей, без которых эта эпоха просто не состоялась бы...

Кроме этого было множество рутинной работы, так сказать, журналистской поденщины, когда порой приходилось плеваться, но если с "концепцией" соглашаться было нельзя, заявлял начальству: я это снял, но печатать не следует! Иногда прислушивались. Очень рано начал писать репортажи, очерки, даже рассказики, главным образом, к своим фотографиям. Тут были свои минусы. Почти всегда в командировки приходилось ездить одному, что ужасно тоскливо, но иногда случались и плюсы - приходит, например, предложение редакции принять участие в каком-то мероприятии или поездке, чаще всего зарубежной, а место дают одно - кого послать? Конечно, того, кто и снимет и напишет. Вот и объездил весь Союз и несколько десятков "заграниц".

Но однажды в "Огоньке" сложилась такая ситуация, примириться с которой совесть не позволила, и пришлось с ним распрощаться. Перешел в журнал "Советское фото" (тогда всё было советское). К счастью, это издание было менее идеологизированное, а главное - полностью посвященное любимой фотографии. Здесь почти двадцать лет руководил отделом фотожурналистики, получая удовольствие от общения с коллегами, как нашими, так и зарубежными. Участвовал в различных фотофестивалях и семинарах, преподавал в Институте журналистского мастерства, словом, целиком отдался фотографии, а если и писал что-то, то опять-таки о той же фотографии. В 1988 году вышел на пенсию. Были большие личные творческие планы, которые надо было реализовать, чем и занимается Крис - он же Юрий Кривоносов - по сию пору. Увлечение творчеством писателя Михаила Булгакова дало неожиданный результат: начав собирать его портреты и фотографии, отражающие жизнь и творчество, составил фототеку из полутора тысяч снимков и стал практически единственным в мире специалистом по иконографии этого писателя, - среди булгаковедов другого профессионала-фотографа не обнаружилось...

Последние лет 25-30 Крис предпочитает снимать только слайды, почти полностью отказавшись от черно-белой фотографии (булгаковская фототека не в счет), но просматривая свои работы за многие годы, он вдруг обнаружил, что в "золотом ящичке", где хранятся любимые негативы, преобладают те сюжеты, которые были отвергнуты редакцией или снимались для души, и никому не предъявлялись. В выставках он не участвовал, так как не признавал за членами разных жюри (а это были, как правило, одни и те же люди, отбиравшие снимки по соображениям идейной выдержанности) права решения допускать или не допускать его фотографии "к народу". И еще одно его удивило: ничего не надо было кадрировать при печати, - всё оказалось скадрированным при съемке, даже снятое в режиме событийного репортажа - сказалась прекрасная школа, которую он прошел в лаборатории и у прославленных мастеров, основоположников отечественной фотографии...