Про него говорили: "Фотограф, с которым все время что-то случается...". И в этом нет ничего удивительного - у него такая биография, что ее хватило бы на десяток фоторепортеров и минимум, на сотню, если не больше, простых людей. Он объездил весь мир и проплыл все моря, побывав при этом в таких передрягах, что только диву даешься. Но обо всем по порядку.

Родился он в Астрахани, на Волге, в семье профессионального моряка, что во многом предопределило его судьбу, в которой океаны, моря, реки и прочая водная стихия прочно заняли свое место. Еще юношей, работая сварщиком на судоремонтном заводе, он сделал свой первый шаг в направлении фотожурналистики. Отец купил ему в комиссионке видавший виды "Фохтлендер", при помощи которого молодой человек незамедлительно сделал свой первый кадр и, недолго думая, отнес его в городскую газету. На следующий день снимок этот появился в ней на первой полосе. Марк от радости готов был скупить весь тираж. Для него это было не просто удачей, а вторым рождением - не столько потому что дебют состоялся, сколько потому что в этом юноше сразу проявился прирожденный фотограф. Дело тут не в самой публикации, а в том, что снимок этот показал: у молодого человека врожденное "чувство кадра". А это, как чувство юмора или музыкальный слух: они или есть, или нет. Он снял рабочих через сверкающий гребной винт ремонтируемого буксира, - в фотографии это именуется съемкой через крупный план, или - на профессиональном жаргоне - "через крупешник". Сам он этого всего еще не знал, но судьба его уже решилась, и вся дальнейшая учеба в этой области была для него просто теоретическим и практическим развитием заложенного в нем Богом таланта фотографа. А тут еще неожиданная удача - он познакомился с Аркадием Шайхетом. Это было прямо-таки уличное знакомство, - тот снимал что-то на берегу Волги. Шайхет ему открыл маленькие профессиональные тайны: можно снимать против солнца, и это называется "контражур", можно в кадр с пустым скучным небом впечатать подходящие облака, и он сразу оживет, можно в лаборатории исправить недотянутый негатив (и вообще - нет плохих негативов, а есть плохие печатники). Это знакомство переросло в пожизненную дружбу. Публикации в газете продолжались, его талант и прилежание были по достоинству оценены - Марка послали в Ленинград учиться в кинофототехникум. Учебу он совмещал с работой - совершенствовался на Канонерском заводе в своей профессии сварщика. А потом на судне, которое ремонтировал, - оно называлось "Алеут", - ушел в кругосветное плавание, занимая сразу три должности: сварщика, матроса и фотографа. Из Ленинграда через Атлантику подошли к Америке, через Панамский канал прошли в Тихий океан и далее двигались через проливы из моря в море мимо множества островов и целых архипелагов, пока в тумане не попали к японцам на секретную базу подводного флота. Там они были арестованы как шпионы, судимы, а затем отпущены восвояси и, наконец, прибыли во Владивосток. Чтобы завершить кругосветное путешествие, оставалось пройти только Ледовитый океан, впрочем, Марк пройдет его потом на ледоколах, в том числе и атомных. Были морские походы и на парусных учебных "бригантинах". С рыбаками ходил на промысел, с военными кораблями на учения. На одном из них он встретился и познакомился с Яковом Халипом, их дружба тоже продолжалась всю жизнь. Есть двойной портрет, где они оба в морской форме, именуемой на флоте "формой два" (белый верх, черный низ), молодые и красивые. Редькин научился у Халипа организации съемки, а Халип в этом был большой дока - он создавал целые полотна по эскизам Родченко, и еще ходила легенда о том, как он на каком-то заводе перекрасил, согласно своему творческому замыслу, целый цех. Марк Редькин и тут оказался прекрасным учеником, о чем свидетельствуют многие его работы. Стоит только взглянуть на снимок "Сварщики (Для большой химии)", выстроенный по всем канонам классической композиции. Он не претендует называться репортажем. Это так называемая станковая фотография, очаровывающая своей красотой и ритмом, и видно, с какой любовью к своей первой профессии и ее представителям Марк сделал этот снимок - это гимн сварщикам, настоящий салют в их честь...

Впрочем, и методом репортажной съемки он владел в совершенстве, и пейзажистом был прекрасным, а уж в экстремальных ситуациях работал просто виртуозно. В одном из рейсов с рыбаками в сильный шторм, когда и на палубе-то не устоишь, он не побоялся взобраться на мачту и снимал оттуда, раскачиваясь с амплитудой в несколько метров. Зато кадр сделал отличный: в кильватере, преодолевая крутые волны, идут два сейнера.

После первого морского похода, вернувшись в Ленинград, он отслужил краснофлотцем в морской пограничной части, где стал ее фотолетописцем, причем настолько успешным, что был замечен и приглашен работать фотокорреспондентом в "Красную звезду" - главную военную газету страны. И началось его восхождение к вершинам профессионального мастерства. За что бы он ни брался, во всем он становился крепким профессионалом. Ему довелось служить практически во всех родах войск, и на своем веку он носил и общевойсковую, и морскую, и авиационную форму, - все они были ему очень к лицу.

Когда началась Великая Отечественная война, он уже был военным фотографом высокого класса. А началась она для него так. 20 июня 1941 года он приехал в пограничную часть под Ленинградом, снимал боевые учения, а в ночь на 22-е отправился на близлежащее озеро на рыбалку - был канун выходного дня. И только начался хороший клёв, как раздался грохот, и посыпались бомбы. Он тут же рванулся на берег и приступил к съемке, так что снимать войну он начал не только с первого дня, а буквально с ее первых минут. А закончил - тоже в последние минуты: он запечатлел подписание капитуляции Германии. Правда, потом еще был разгром милитаристской Японии. Словом, прошел войну "от и до" фотокорреспондентом ТАСС и "Фронтовой иллюстрации". Он побывал на всех фронтах, едва не погиб во время третьего боевого вылета, когда их бомбардировщик был подбит и, дотянув до своих, рухнул на лес. Летчик и штурман погибли, а его, потерявшего сознание и висевшего на парашютных стропах, вывалившихся из ранца, сняли с дерева питерские ополченцы. Около двух месяцев он провел в госпитале в Ростове Великом, вылечился и опять ушел на фронт, правда, долго еще прихрамывал. Перед самым концом войны он опять проявил себя отменным организатором. 22 апреля он разослал во все фронтовые корпункты распоряжение - всем журналистам явиться 5 мая к 13 часам по московскому времени к южной стороне Рейхстага для съемки на память! Ведь предусмотрел, что южная сторона солнечная и свет хороший. Коллеги были в недоумении - ведь Рейхстаг-то еще не взят. Но в указанный срок репортеры собрались в указанном месте, съемка состоялась, а эта фотография была опубликована во многих изданиях.

У Марка Редькина есть еще один победный снимок, удивительно символичный: в центре Берлина еще не остывшие от боя танкисты радостно салютуют Победе, подбрасывая в воздух свои шлемы, а сзади высится колонна, да не простая, а тоже посвященная победе. Немцы называют ее Siegesseule - "колонна победы" она сооружена из трофейных французских пушек в честь победы немцев над французами в 1871 году. На снимке Марка Редькина на нас смотрит пушка советского танка; колонна вроде бы возвышается над нашими солдатами, но на самом деле не она их, а они ее попирают... Вспоминается эпизод из фильма "Подвиг разведчика", когда наш агент на банкете в честь дня рождения немецкого командующего провозглашает тост: "За победу!" и, выдержав небольшую паузу, добавляет: "За нашу победу!". Вот какой смысл прочитывается за этим, казалось бы, бесхитростным снимком.

Демобилизовавшись, Редькин поступает в журнал "Советский Союз", иллюстрированный ежемесячник, издававшийся на многих языках и призванный быть "витриной" социализма. И опять поездки по всей стране, фотоочерки о новостройках и людях, восстанавливающих разрушенное войной народное хозяйство. Попутно он разыскивает героев своих военных снимков и рассказывает, как сложились их судьбы в мирное время.

"Советский Союз" входил в одно издательство с "Огоньком", и Марк Редькин частенько захаживал в нашу фотолабораторию пообщаться с коллегами. Здесь находились кабины фоторепортеров, и всегда можно было застать кого-нибудь из друзей, рассказать свои байки, которых у него имелось множество - при такой-то динамичной жизни. Но самой большой радостью для него было застать тут Борю Кузьмина и Олега Кнорринга (как стало потом известно - барона фон Кнорринга) - заядлых рыбаков. Еще прибегал на такие встречи фотокорреспондент журнала "Работница" Коля Маторин, тоже из этой "рыбной" компании. И тут начинался малопонятный непосвященным разговор, в котором преобладали такие слова, как донка, мормышка, перемёт, самолов, спиннинг, кукан и прочие подобные термины. Обсуждалось, сколько было в последний раз поклевок, какую щуку или сома удалось подсечь, а уж если сорвались, так были наверняка больше хемингуэевской рыбины. И главным в этой "тусовке" был никто иной, как Марк Степанович - все-таки волгарь по рождению...

Он оставался верен своей реке и своему городу, он воспел их в книгах, фотоочерках и репортажах, над которыми работал в последний период своей творческой жизни в издательстве "Планета". Его морская душа отразилась и в посвященной ему монографии, - ее обложки до краев заполнили паруса прославленного морехода "Крузенштерн".