Яков Рюмкин родился в Черкассах, на Украине. Теперь тамошние коренные жители почему-то упорно говорят и пишут
в Украине, видимо, считая, что это
"на" их в каком-то смысле унижает: все
"в", а они
"на".А ведь их самый главный - канонический -писатель Тарас Шевченко свой "Заповит" начинает словами:
"Як умру, то поховайте мене на могиле, серед степу широкого на Вкраине милий-". Но это я так, чтобы подтвердить, что
Рюмкин родился именно
"на" Украине, как это тогда называлось, ибо в документах положено писать так, как было принято писать в то время, о котором идет речь... А речь идет о начале тридцатых годов двадцатого века, когда
Яша Рюмкин, тогда еще почти мальчишка, - ему было всего пятнадцать лет, - пришел в газету в качестве курьера. В этой должности он проработал недолго, но за это время научился быстро бегать, находить, кого надоив указанный срок выполнять порученное ему редакцией задание. Это ему очень пригодится, когда он, закончив рабфак, станет фотокорреспондентом центральной республиканской газеты, ныне именуемой- впрочем, это уже неважно. А важно то, что Харьков в то время был столицей Украины, и
Рюмкин перезнакомился со всем республиканским начальством, что также ему пригодится, особенно во времена Хрущева, когда тот станет самым главным начальником во всем Советском Союзе. Но к этому мы еще вернемся. Потом столица переместилась в Киев, и
Рюмкин с газетой соответственно тоже.
Когда грянула война, он уже был опытным газетчиком, и прошел ее от звонка до звонка фотокорреспондентом "Правды", центральной газеты всей страны. Об этом периоде его жизни хорошо сказал во вступительной статье к каталогу его персональной выставки писатель Борис Полевой: "Даже среди беспокойного племени военных фотокорреспондентов трудно было найти в дни войны фигуру более колоритную и динамичную, чем корреспондент "Правды"
Яков Рюмкин, с которым мне доводилось встречаться на многих фронтах от Нижней Волги до Шпрее. В истории нашей журналистики сохранится уникальный, на мой взгляд, факт: фоторепортер, полетев снимать горящий Сталинград в редкий, тихий час Сталинградской обороны, сбил немецкий самолет. Этим фоторепортером был человек с многозначительной фамилией
Рюмкин. Он полетел, заняв место стрелка-радиста, и когда их "ИЛ" атаковали "мессеры", отложил фотоаппарат в сторону и взялся за гашетки крупнокалиберного пулемета. Как утверждал он потом, он сделал это "в порядке самообороны" и даже "со страху". Возможно. С ним все возможно. Однако, свидетельствую, что в дни многих наступлений я видел
Рюмкина в передовых наступающих частях, и его страсть доставить в редакцию уникальный снимок, не стесняясь ни в трудах, ни в средствах, была тоже общеизвестна. На выставке, которая открывается в ЦДЛ, "атомный"
Рюмкин представлен в более спокойном жанре. В жанре писательских портретов. Человек большой общительности и юмора, он легко сходится с людьми, у него много друзей в писательском мире и он, как говорится, не жалея пленки, иногда исподволь и незаметно запечатлевает их. То, что у него получилось, посетители выставки увидят сами, но мне бы хотелось обратить внимание на портреты Фадеева, Исаковского, Тихонова, Александра Довженко, снявшегося с Сергеем Борзенко, моего друга Ивана Рябова и Давида Заславского. Я знал, любил и люблю этих людей, и мне кажется, что фотографу
Рюмкину удалось передать их живое сердце с большей художественностью, чем это делали иные художники, придерживающиеся "фотографического" направления".
К сожалению, ни на этой выставке, ни на какой другой не было его довоенных снимков, а это был богатый исторический материал, но весь его архив той поры погиб во время войны.
Выставка, о которой идет речь, состоялась много позже того, как мы с ним познакомились. А произошло это в самом начале пятидесятых годов во время нашей совместной работы в журнале "Огонёк". Тогда я там был еще фотолаборантом-печатником, но уже начал публиковаться в журнале, и общение с таким опытным репортером, как
Рюмкин, было для меня очень хорошей школой. Словом, я был уже вроде бы как его коллега, но в то же время еще подмастерье. Однажды - это было уже после 53-го года, при Хрущеве, -
Рюмкин пропал. Никто не знал, куда он подевался и что делает. А когда вернулся в редакцию, никому ничего не рассказывал и ходил с непроницаемым лицом. Через день отозвал меня в коридор и сказал:
"Слушайте, Юра, - (он всех звал на
ты, а меня почему-то на
вы), -
мне нужна ваша помощь, но работать придется в выходной". Помнится, что суббота тогда была рабочим днем, и мы пришли в лабораторию в воскресенье, когда никого не было. И тут тайна открылась: он вернулся из Арктики, с дрейфующей станции "Северный полюс", которая тогда была ну совершенно засекречена. Он отснял множество пленок, и мы целый день печатали "контрольки", - это такие снимки для последующего отбора размером 9х12, - их было несколько сотен. Когда отбор был сделан, он вручил мне негативы и сказал:
"Печатайте в указанные размеры, учтите, что показывать придется в высоких инстанциях, так что карточки должны быть эпес-нечто и каждая в отдельности". Вообще он любил всяческие словечки-прибауточки и знал их множество. Если ему давали какое-то глупое задание, он говорил:
"Не еврейское это дело!" Как-то в редакции заговорили о популярном тогда композиторе, по фамилии Львов-Компанеец, и Яша тут же спел частушку:
"Композитор Компанейский - автор музыки еврейской, даже "идл мит дем фидл" он за марш военный выдал!" И еще он любил повторять такое "философское утверждение":
"Где он только ни сидит, и какой ни имеет вид, аид есть аид!". Вообще же он к своему еврейству относился очень бережно и уважительно, готов был отстаивать свой "пятый пункт", не стесняясь в средствах. Помню такой случай. Как-то во второй половине пятидесятых годов мы поехали пообедать в ресторан "Советский" при одноименной гостинице. Кроме нас с ним были еще наш цветной печатник - потомственный фотограф-муромец Игорь Сажин и собственный фотокор "Огонька" по Украине Коля Козловский. У Яши тогда был маленький "Москвич" первого выпуска, в который мы как-то втиснулись. Пообедав, вышли из ресторана, и тут к Яше прицепились таксисты - не там, мол, поставил машину. Особенно изгалялся один, который позволил себе пройтись по поводу Яшиного носа.
"Ах, тебе мой нос не нравится? - усмехнулся Яша, -
сейчас тебе и твой не понравится!" И молниеносным движением расквасил ему нос. Пока таксисты бегали за милиционером, мы сели в машину и укатили. С тех пор у Яши появилось прозвище - "Кэбмен-забияка", по имени лондонского кэбмена, напавшего на диккенсовского Пиквика.
Но вернемся к производственным моментам. Из тех северных вскоре рассекреченных снимков потом сложилась большая книга-фотоальбом под названием "Северный Полюс", макет которой печатал тоже я, и которая хранится у меня с его дарственной - благодарственной надписью. Когда началась целинная эпопея,
Рюмкин поехал туда с первым эшелоном и привез отличный репортаж, все снимки были очень живые и динамичные.
"Вот что значит снимать, не организовывая, по ходу события!" - заметил я, когда мы печатали эти кадры, на что он, усмехнувшись ответил:
"Юра, не будьте наивным - в этом репортаже всё организовано, неорганизованно они только водку пили".
По части организации и выдумки на съемках он был весьма изобретателен. Когда ему в паре с коллегой Алексеем Гостевым поручили снять для цветных вкладок строящиеся станции кольцевой линии московского метро (сами станции уже были готовы, но до первого поезда было еще далеко), им приходилось пешим порядком переходить по тоннелям от станции к станции, и это с тяжелыми кофрами широкоформатных камер "Спидграфик".
Рюмкин нашел где-то тележку, на каких возят по рельсам мелкие грузы, поставил на нее кофры, время от времени толкал ее ногой, и она сама катилась далеко вперед, а они ее, не спеша, догоняли. Гостев пришел в восторг и воскликнул:
"Яшка, у тебя не голова, а синагог!" Надо признать, что Гостев был слегка необразован, за что имел прозвище "Калыбок" (так он подписал какую-то детскую фотографию), а теперь его переименовали, и за ним намертво закрепилось прозвище "Синагог", что имело пикантный оттенок, так как в еврейском вопросе у него были отклонения не в лучшую сторону-
И, пожалуй, стоит рассказать еще об одном эпизоде, связанном с ответственной съемкой: в пору "царствования" Хрущева ему стали доверять съемки даже таких важных мероприятий, как партийные съезды. Именно на таком съезде, кажется, это был ХХII съезд,
Рюмкин стоял перед самой трибуной впереди всех репортеров и снимал выступавшего с докладом Хрущева. Происходило это уже в Кремлевском дворце съездов, где к трибуне вели несколько ступеней, на одной из которых
Рюмкин, увлеченный съемкой, оступился и повалился назад, а вслед за ним по закону домино стали валиться другие репортеры - образовалась куча-мала, в зале загремел смех, и Хрущев, не понимая, что происходит, спросил:
"Разве я сказал что-то смешное?" - и тут увидел барахтающихся репортеров. Наступила напряженная тишина, в которой особенно звонко прозвучали слова Никиты Сергеевича:
"Товарищ Рюмкин! Я вам, кажется, никогда не мешал работать!" К репортерам метнулись небезызвестные люди в одинаковых костюмах, и чем бы это кончилось, страшно подумать, но Хрущев, усмехнувшись, сделал пальцем характерный жест, означавший:
"Спокойно, товарищи, продолжим работу". Вот что значат давние творческие связи с ответственными работниками, о которых я упоминал в самом начале нашего повествования.
Юрий Кривоносов, специально для Sem40.Ru
