Он, пожалуй, был самой загадочной личностью из всех фотокорреспондентов, с которыми я был знаком. Прежде всего потому, что у него были странные отношения с самой фотографией: нам казалось, что он ее терпеть не может, даже пленку сам никогда не проявлял - приносил в фотолабораторию, и лаборанты ее ему обрабатывали. А уж о печати и речи быть не могло - он не только ее не корректировал, как это делали другие репортеры, стоя возле печатника, но и не присутствовал при этом - просто отдавал негативы, говорил размеры, а потом приходил за готовыми отпечатками. Сначала я думал, что он ничего этого не умеет (это теперь репортеры так работают - отснял, отдал пленку, и дальше все делается без него), но когда увидел его военные фотографии, вообще был сбит с толку: на фронте же за него это все было делать некому. Позже я узнал - он не любил ту фотографию, которой был вынужден заниматься при советской власти, как не любил и саму советскую власть, и как только представилась возможность, уехал из страны. Но все это открылось не сразу, а пока мы несколько лет вместе работали в "Огоньке", я считал его самым "правоверным" представителем партийной журналистики - наш журнал входил в издательство "Правда", партийней которого и быть не могло. На различных редакционных совещаниях и летучках он выступал как истинный оратор - заслушаешься, и материалы делал - заглядишься, и тематика всегда у него была самая-самая. А объяснялось это очень просто - он внимательнейшим образом читал передовицы в "Правде" и находил в них очередную тему, наиболее актуальную на данный момент, то, что мы называли "верняком", и у него все репортажи шли "с колес". Обо всем этом я узнал однажды от него самого. Мы сидели как-то втроем у
Самария Гурария, попивали кофеек говорили "за жизнь".
Гурарий был весьма успешным и разворотливым в деловых вопросах человеком, однако к фотографии относился с любовью, можно сказать, трепетно, о чем он и говорил во время этой нашей встречи, и вот тут-то
Узлян откровенно изложил свое кредо. А оно заключалось в том, что надо кормить семью, и это заставляет его делать ту работу, к которой душа его не лежит, а другой профессии у него нет, вот и приходится "наступать на горло собственной песне", как сказал поэт. Разговор этот происходил, как мне помнится, в середине шестидесятых годов, а в шестьдесят восьмом он ушел из "Огонька" в "Литературную газету", которая в то время считалась чуть ли не цитаделью свободы, во всяком случае, ей специально давали возможность создавать видимость свободы прессы, дабы пустить пыль в глаза мировому общественному мнению. Там
Узляну не приходилось искать темы в передовицах главной газеты, а снимал он разные литературные мероприятия, портреты писателей, и ему уже не было так невыносимо тошно.
И что поразительно - он ведь был талантливым человеком и профессионалом высокого класса, прежде всего отличным организатором и режиссером. Об этом стоит сказать подробнее.
Наш коллега, блестящий очеркист, первое перо редакции Олег Куприн рассказывал:
- Представляешь, летим мы с Узляном в командировку, делать материал о шахтерах Донбасса, и он мне показывает свой блокнот, в котором нарисованы квадратики со схематичными картинками - будущим фотоочерком, где уже все расписано, так сказать, в лицах... Он же еще там не был и ничего не видел! Вспоминаются два классических примера - первый: знаменитая фраза Эйзенштейна: "Мой фильм уже готов, осталось только его снять...", и журналист из "Милого друга" у Мопассана, опубликовавший интервью с китайским генералом и каким-то вельможей, с которыми он даже не встречался: "А что, я других таких что ли не видел?.." И, что ты думаешь, он снимал всю тему точно так, как было расписано, ни на шаг не отступая от своего плана. Я ему подсказываю отличный кадр - сидит горноспасатель во всей своей амуниции, поднял забрало шлема, и оттуда торчит горящая папироса, ну просто обалдеть! А он глянул на него отрешенным взглядом и пошел делать свои квадратики, а его так и не снял! Зато свои наброски прямо-таки вколачивал с редким упорством - бегал, кричал, командовал, расставлял людей, указывал им, что надо делать. Одна бубуля, стоявшая поодаль, смотрела, смотрела, да и изрекла: - "Колготной старикашка!" Узлян аж взвился: он был еще в среднем возрасте, молодился, а тут - старикашка!..
Этот рассказ моего коллеги я хочу дополнить одним эпизодом, свидетелем которого я сам оказался. Мы случайно встретились с
Узляном в Одессе - я сопровождал в поездке по Украине и югу России немецких журналистов, а он освещал пребывание в Советском Союзе большой профсоюзной делегации из Латинской Америки. В Одессе же должна была состояться их встреча с работниками морского порта.
Узлян понимал, что это может быть коронным кадром во всем репортаже, и организовал в порту многотысячный митинг с потрясающим антуражем: краны, суда у причалов и прочие морские приметы. А за несколько минут до митинга из-за горизонта примчалась страшная черная туча, и началась буря с молниями, громом и проливным дождем. Разумеется, все люди тут же разбежались, и ни о каком митинге не могло быть и речи... Организовать еще раз такое грандиозное мероприятие было, увы, невозможно, а на следующее утро делегация из Одессы уезжала. Трудно передать, что было с моим коллегой, мне никогда не приходилось видеть человека в таком отчаянии. Мой подопечный - немецкий фоторепортер Альфред Пасковьяк, искренне сочувствуя
Узляну, все же посоветовал ему так не убиваться: "Слушай, дорогой, это же не последняя твоя съемка, сделай пару крупных планов, чтобы видно было общение латиноамериканцев с одесситами, и подпиши, что таких встреч было множество, вот пускай читатели сами и вообразят масштаб пролетарской солидарности". Мудрым человеком был этот Альфред, друживший со многими нашими фоторепортерами, и жизнь нашу знал досконально, потому что работал в журнале общества Германо-Советской дружбы "Freie Welt", словом,
Узляна он хоть немного утешил. А репортаж и без того грандиозного кадра получился на уровне. Впрочем, если бы была хоть малейшая возможность, он бы снова собрал огромный митинг - бороться до последней возможности было его принципом. Свидетельством тому - еще один случай из его практики. Сразу после полета Юрия Гагарина руководству "Огонька" стало известно, что первому космонавту подготовлена квартира на Ленинском проспекте, и осветить это событие было поручено тем же Куприну и
Узляну. Вычислить дом им удалось довольно быстро, но попасть в квартиру оказалось не так-то просто - и во дворе, и в подъезде, и в самой квартире дежурила охрана, настроенная, впрочем, довольно мирно, тем более что огоньковцы совали им вместо пропуска свежий номер журнала с портретом Гагарина на обложке. Гэбэшники уверяли их, что Гагариных здесь нет, а наши им, как водится, не верили, и пробились-таки на нужный этаж. Открывший им дверь сотрудник в штатском повторил то же самое: "Ну, нету их тут!" Но
Узлян поднырнул под его руку, преграждавшую им путь, и рванулся бегом в квартиру. За считанные секунды оббежал ее всю, выскочил обратно и выдохнул разочарованно: "Их тут, действительно, нету!". Вот так работал Александр Аркадьевич...
Кстати, я не уверен, что Александр было его "исконное" имя. Не раз я слышал, как
Яков Рюмкин называл его - Ицхак, и
Узлян откликался, никакого неудовольствия не выказывая, а
Рюмкин, как известно, в еврействе толк знал...
Уехал
Узлян в середине семидесятых годов, как тогда говорили - "По каналу Израиля", куда точно, мне не известно, и как сложилась его дальнейшая жизнь, судить не берусь, но уверен, что к тамошней фотографии у него претензий не было... Да и к нашей фотографии, как таковой, у него тоже неприязни не наблюдалось, а вот к тем, кто ее заказывал и цензурировал, было стойкое неприятие. Словом, фотограф он был хороший, и, как уже упоминалось, блестящий режиссер, благодаря чему снимки у него получались живые, динамичные, никому даже не могло придти в голову, что они "деланные". И на выставках он выступал успешно, и в журнале "Советское фото" публиковали его фотографии и статьи как пример профессионализма в фотожурналистике.
А вот стоило ему уехать из страны, о нем тут же замолчали, словно такого никогда и не было. И с другими коллегами поступали таким же образом, и за десятилетия, что прошли с тех пор, о них практически забыли. Но эти люди внесли свой заметный вклад в отечественную фотографию, и дело чести тех, кто их помнит, рассказать о них, показать их работы, вернуть их творческое наследие грядущим поколениям...
Юрий Кривоносов, специально для Sem40.Ru
