 "Вчера вечером вышли в большой марш. Та крупная карательная экспедиция, которая действовала против нас в северных районах, и от которой мы сделали маневр на юг, также передвинулась за нами. Бесконечные бои в условиях белых ночей, пригодных только для исполнителей модных романсов, никак не подходят к партизанам... Идем по дорогам, чтобы не оставлять за собой следа, и кроме того у нас есть тяжело раненые на телегах. Очень заботливо здесь относятся к раненым. Т... совершенно безнадежен, у него пробит мозг, и левая сторона разбита параличом, он не ест, не видит, не слышит, и вылечить его невозможно, и все равно тащим его с собой". Это строки из партизанского дневника Михаила Трахмана. Ветхие листы блокнота крошатся в руках, карандашные записи. "...Пришли в деревню Приезжево... Старик, участник войны 1914 года, стоит у окна, смотрит на проходящий отряд и говорит: "Вот так два года у окна стою и гляжу, когда-то появится серая русская шинель". Хотя очень и устали с дороги, но проговорили с ним часа полтора, пока окончательно сон не связал язык".
Шел третий год войны. Среди фотографий партизан, которые сделал тогда фотокорреспондент Совинформбюро Михаил Трахман, есть и его фотографии: молодой, с фотоаппаратом и немецким трофейным автоматом на груди или за плечом, с той лихой корреспондентской воинственностью в позе и во взоре, которую редко встретишь у окопного солдата или партизана, вынесшего не одну блокаду. Словом, пока еще "...с "Лейкой" и блокнотом, а то и с пулеметом...". Но уже зреет иное понимание происходящего, народное понимание народной Отечественной войны: "┘болота, кочки и пригорки, комары и вши, а ведь я здесь только месяц, а люди здесь находятся по два года, это настоящие герои, даже если они не спускали эшелонов и не рвали мосты".
И еще одна запись: "Много снимаю, хотя знаю, что 80 % снятого пойдет в корзину, но снимать нужно, так как такие вещи бывают раз в жизни".
Даже в нашей литературе не сразу пришло и утвердилось это понимание народного характера войны. Оно было в бессмертном "Василии Теркине" Твардовского, его принесли с фронтов солдаты и офицеры переднего края, иными словами, те, кто видел войну с поля боя.
А тогда в ежедневную печать требовалось главным образом то, что отвечало моменту и пониманию момента, что, как считали, единственно способно поднимать дух бойца. Более глубокое понимание пришло потом. Но если бы художественное чутье не подсказывало: "снимать нужно, так как такие вещи бывают раз в жизни", мы бы лишились художественной летописи Великой Отечественной войны, которая у нас есть сегодня. Вот это чутье художника и сделало Михаила Трахмана одним из создателей золотого фонда военного репортажа. Мы познакомились с ним, когда он работал над фотоальбомом "1418 дней". По совету Ильи Григорьевича Эренбурга он пришел ко мне с тем, чтобы я написал небольшую статью для этого альбома, и тогда же за шутливым разговором ("Для хорошей фотографии главное - правильно установить ноги!..") сделал мой портрет. Собеседник он был обаятельный, интересный, остроумный. Короче говоря, мы подружились, а в дальнейшем был задуман фотоальбом о Венгрии времен войны и наших дней. И мы вместе поехали: Будапешт, Вереб, Секешфехервар". Здесь, под Секешфехерваром, зимой сорок четвертого - сорок пятого годов наш полк вел тяжелейшие бои с танками Гудериана. И вот - кладбище, ряды могил, имена, даты. Они так и идут рядами: даты, когда мы брали Секешфехервар, когда отбивали первое, второе контрнаступление немцев, даты жизни и смерти наших боевых товарищей, которые остались лежать в венгерской земле. Часть фотографий, которые Михаил Трахман сделал тогда, была напечатана в "Литературной газете", где он работал многие годы, а книга по моей вине так и не сложилась: в то время я писал роман и все оттягивал и оттягивал свою часть работы. Но вышли другие его книги: "Зарево" в соавторстве с Андреем Вознесенским, "Штурм Берлина" - с Еленой Ржевской.
Всего - четырнадцать фотоальбомов, четырнадцать книг. Теперь они - библиографическая редкость, и с каждым годом эмоциональное их воздействие возрастает.
Еще одна запись из дневника: "Идем по болоту в темноте, вытаскивая вязнущие по колено ноги. Подходим к железной дороге. Так тихо, что слышно шум только от рядом идущего соседа. Рассветает, густой туман покрывает землю так густо, что, находясь в 200 метрах от дороги, я еле различаю рельсы. Устал страшно, ложусь на холодную и сырую землю, ждем поезда. У меня двойное беспокойство: во-первых, может быть довольно сильный бой, так как эшелон может быть с войсками, а, во-вторых, сильный туман и неизвестно, как сумею снимать. Слышен фабричный гудок фабрики в Микашевичах - 8 часов. Зашумели машины. По полотну проходит патруль - 8 немцев, тщательно осматривая пути, изредка тыкая под шпалы шомполами. Поезда все нет. Вдруг издали по путям нарастает шум, - все встрепенулись, показывается всего лишь моторизованная дрезина. Слишком малая цель для нас - пропускаем и ее. Ждем. Замерзли до чертиков. Сыро. Холодно. 12 часов дня - больше сидеть нельзя, осторожно снимаемся и движемся к лагерю".
Вот потому так волнуют сегодня его фотографии военных лет. Уж, кажется, столько раз видел эту известную - "Прощание с сыном", - но так все значительно в этом схваченном мгновении жизни, которое не повторится, что смотрю ее вновь и вновь. И эта улыбка старшего, с которой наблюдает прощание сидящий на коне человек, и подседланный, ожидающий конь, но центр, конечно, - мать с сыном, по-видимому, младшеньким. Много здесь сказано. Поколения и поколения уходили так на войну: на Гражданскую, на Отечественную.
Недавно я читал рукопись женщины, пережившей Сталинградскую битву, - журналистки Людмилы Овчинниковой. Фронт был вначале в ста километрах, потом - в городе, но в семи километрах от их улицы, в двухстах метрах от подвала, где спрятались несколько семей, не успевших переправиться за Волгу, и, наконец, - над головой у них. Здесь, под бомбами, под обстрелом, Людмиле Овчинниковой исполнилось двенадцать лет. Она видела и пережила такое, что взрослому человеку не под силу пережить. Но она пишет: "Память о тех днях останется для меня нравственной опорой".
Память о тех днях оставалась нравственной опорой и для Михаила Трахмана, потому такой силой духа веет от его фотографий. Сколько отпущено прожить на свете двоим, партизану и партизанке, которые идут, обнявшись, улицей деревни на его фотографии "Партизанская любовь"? Каждая из фотографий Трахмана - рассказ о нравственной силе народа, память тех дней. Эта сила и в добром взгляде Андрея Гринчука, который сфотографирован за двадцать минут до гибели, возможно, перед атакой. Как не хватало их, этих юных и мужественных, в послевоенной жизни, как не хватает их теперь. Насколько с ними была бы богаче наша жизнь.
Эта сила и в лицах женщин - беженок сорок первого года. Они уходят из горящей деревни, унося детей (идут босые), а впереди - вся война. Если бы даже я не знал Михаила Трахмана лично, не дружил бы с ним, я по одной его фотографии "Партизанская атака" мог бы сказать уверенно: это был мужественный человек. Не в спину сняты атакующие, как это нередко случалось, не издали, нет, корреспондент был вместе с ними. Он был художник со своим пониманием совершающихся событий. Закончилась победой Великая Отечественная война, и был Парад победы, и были брошены к подножию Мавзолея знамена поверженного врага, и маршал на белом коне принимал парад. Но предшествовали параду четыре бесконечно долгих года войны, в ходе которой нашим полководцам еще предстояло стать маршалами, а главную тяжесть все эти годы нес на своих плечах бессменно великий труженик войны - солдат. Вглядитесь в лица на фотографии "Солдатский обед". Это не парадная сторона войны, это ее тяжкий быт, который столько значил на фронте. Без него не было бы победы. И это не случайный снимок, в нем - глубокое понимание характера народной войны. Это увидено глазом Художника.
В романе В.Яна "Чингис-хан", в обращении к читателю, есть прекрасные слова: "Если человеку выпадает случай наблюдать чрезвычайное, как-то: извержение огнедышащей горы, погубившей цветущие селения, восстание угнетенного народа против всесильного владыки или вторжение в земли родины невиданного и необузданного народа, все это видевший должен поведать бумаге. А если он не обучен искусству нанизывать концом тростинки слова повести, то ему следует рассказать свои воспоминания опытному писцу, чтобы тот начертал сказанное на прочных листах в назидание внукам и правнукам".
Михаил Трахман был не только свидетелем, но и участником великих событий. И рассказал о них средствами своего искусства: художественной фотографии.5.06.2002
"Советское фото", 1985, ╧ 4
|
