 | Матвей Ганапольский c мамой
Диной Аркадьевной |
Почти все свои интервью я начинаю с того, что родился и вырос я во Львове. Это очень важное обстоятельство, потому что в этом городе мало кто бывал. Хотя многие знают Ригу и Таллинн и потому легко могут представить средневековый город с крепостной стеной и "Высоким замком". Старый город, средневековый замок - очень важная вещь для формирования ребенка. В таких декорациях он не может не вырасти романтиком.
Представьте себе, что было бы в Москве, если б не было Старого Арбата. Даже при том, что Старый Арбат не в той степени романтическое место, потому что история катком прошлась по столице России. Даже в измененном виде Старый Арбат - это какая-то такая неформальная улица, улица, обладающая душой... А представьте, что есть целый Старый город. Целый город. Безусловно, у человека, который ходит рядом с такими камнями, такими домами, другая психология. Например, прочитав в детстве "Трех мушкетеров" и Джека Лондона (в 60-е годы, когда я рос, о Чейзе никто не знал) я начал тут же мечтать открыть свои тайны - тайны этих камней и этих треснутых львовских витрин.
Треснутыми витрины были в действительности потому, что в 1939 году во Львов пришла советская власть. Она хорошо похозяйничала в городе - до такой степени, что я научился мгновенно различать по каким-то деталям ее присутствие и отсутствие хозяина. Вы знаете, есть одно сравнение, которое сейчас многие цитируют (я его автор): если вы видите резную деревянную дверь в дом, которая много раз покрашена масляной краской серого, "экономического" - как писали Ильф и Петров - цвета, то, значит, здесь нет хозяина и присутствует советская власть.
К этому прибавлялись витрины с еще сохранившимися на польском языке вывесками парикмахерских. Они тоже сплошь были треснутыми, потому что советская власть не умела производить такого стекла... Я тогда понял, что красота - это вообще атрибут хозяина, а советская власть была основана на владении всем и ничем.
Сейчас Львов постепенно и очень любовно начинают восстанавливать, потому что в нем снова появились частные предприниматели, но тогда я, существуя среди этой разваливающейся реальности, насыщал ее какими-то своими собственными образами. Например, я очень любил Герберта Уэллса. И "Машину времени", которую я перечитывал тысячи раз, пытался перенести куда-то во Львов. В романе дело происходило в Лондоне, однако скаты крыш, маленькие чердачные окна были очень похожи на то, что я представлял Лондоном. Мне, кстати, очень жалко, что нынешние дети лишены таких крыш...
Так вот, эта зародившаяся по Львове органическая мужская тяга к детективам получила через много лет свое продолжение. Дело касалось моей мамы. Она входит в число немногих людей, побывавших в Бабьем Яре. Она живая свидетельница тех событий. Маме было 12 лет, когда ее с моей бабушкой погнали в Бабий Яр. И в той неразберихе произошло невероятное. То ли собаки не туда глядели, то ли немцев оказалось слишком мало на такую согнанную толпу - но моя мама спаслась. Она убежала и добралась домой.
Ее мать - моя бабушка - погибла там вместе с тысячами людей. Так что случилось чудо. Стивен Спилберг, организовавший фонд свидетельств о зверствах фашистов во Второй мировой войне, присылал даже съемочную группу к маме. Мама подробно рассказывала все это перед камерой.
Одним словом, война унесла всех моих родственников. Я не знаю ни своих бабушек, ни дедушек, потому что по отцовской линии они погибли в Днепропетровске, по материнской - бабушка погибла в Киеве. А вот с дедом была история. Дело в том, что моя бабушка, мамина мама, развелась со своим мужем. Он то приходил, то уходил, и потому мы его не знали.
 | Матвей с родителями.
Львов. 1956 год |
И вот, когда в 67 году (я был в 7-м классе) мы переехали в Киев, мама привела меня в дом, где они жили с бабушкой. Осевший деревянный дом на Подоле. Второй этаж, деревянная лестница, покатый пол. Мама посмотрела и сказала: я спала вот здесь. Они жили в одной комнате. На стене я увидел довоенный громкоговоритель - такая, знаете, черная тарелка. Я с удивлением смотрел на нее и осторожно трогал. Я спросил маму: "Это было еще при тебе?" Мама ответила: "Нет, это уже после повесили".
Действительно, от маминого времени почти ничего не сохранилось, потому что маму угнали сначала в Польшу, потом в Германию, и, когда она вернулась в Киев, в квартире уже давно жили другие люди.
Остались, однако, соседки, которые маму узнали. Они радостно восклицали: "Дина, здравствуй, как ты?" Их было еще много тогда - сейчас их уже нет на свете... И вот эти соседки рассказали, что будто бы мамин отец несколько раз приходил сюда - искал нас. Правда, то ли он, то ли не он - соседки точно сказать не могли.
И вот я, семиклассник, решил его разыскать. Решил сделать маме такой подарок. Потому что я думал, что это могло быть самым большим подарком, который я мог бы сделать своей маме.
Я подумал: как это можно осуществить? Наверное, нужно для начала походить по окрестным домам и расспрашивать людей. Тогда еще все были живы. И я начал ходить и спрашивать, не видели ли они такого человека. Да, они видели какого-то человека. Кто-то говорил, что это был он, кто-то утверждал, что не он...
Я ходил по домам как на работу. Дом за домом обходил. Это были, конечно, не многоэтажные дома - на Подоле тогда еще сохранялся его особый дух - маленькие дворики, скамейки у двери... Потом все эти люди уехали - кто в Израиль с первой волной эмиграции, кто позже. Тогда там легко было расспрашивать людей, потому что я шел по улице, где были похожие на итальянские дворики, в которых сидели тети Ривы и тети Сары, пережившие своих мужей, потому что мужья их погибли. Они были все толстые, с одышкой, и им нечего было делать - их задача была только в том, чтобы помнить и сплетничать, и они делали это с охоткой.
Они были очень добрыми, они охотно со мной говорили. Но ничего узнать мне не удалось.
Для меня это было большим ударом. В моей жизни было всего лишь одно собственное, личное расследование - и оно закончилось неудачно. Понятно было: то ли война унесла деда, то ли женщины что-то перепутали. Но найти я его не смог.
Это было больно. Человек, у которого нет родных, никогда не думает о том, что они у него добавятся. Я просто хотел сделать подарок собственной матери. Но это мне не удалось. Может быть, я что-то делал неправильно, может быть, не спросил человека, который знал, а может, просто жизнь так устроена, что время разносит людей в разные стороны...
Теперь я думаю иногда, что, наверно, все это к лучшему: быть может, жизнь его сложилась без нас - где-то он жил, счастливо женился, может, где-то бродят мои братья и сестры...
Спустя годы я сделал свою детективную телевизионную программу. Мне приятно в ней существовать. Мне приятно, что ее смотрит мама - притом что она редко смотрит телевизор.
Знаете, я ведь до сих пор чувствую себя ребенком. Чьим-то сыном. Это очень важное ощущение, потому что, когда у тебя кто-то есть за спиной, то, хоть ты и большой - а мне уже 48 лет, - все равно чувствуешь себя в какой-то степени маленьким.
Хотя мама очень критична. Мы с ней все время ругаемся. Когда она звонит, я всегда начинаю разговор так: мама, прошу тебя не делать мне замечаний и не давать ценных советов. И первое, что мама делает - это какое-то непременное замечание в мой адрес и далее некий полезный совет. Только теперь я замечаю, что точно такие же полезные советы я все время сам даю своим детям.
Знаете, мать иногда очень странно любит. Но мать - это единственный человек, который любит совсем - и без причин. А жены - жены только через много лет начинают любить по-настоящему.Записала Мария Варденга, журнал "Домовой"
|
