Это рассказ о Райкине. Об Аркадии Райкине. О молодом Аркадии Райкине, которого сегодня нет в живых. Но он часто смотрит на нас с телеэкранов: величественно седой, со своей неповторимой усмешкой, отмеченный многими правительственными наградами, лауреат самой высокой премии Союза Советских Социалистических Республик... Бывшего Союза?
А на снимке, сделанном военным фотокорреспондентом Борисом Шейниным, Аркадий Райкин жгуче-черно-волос, без наград и вообще еще мало кому известный артист. Разве только руководителям Ленинградской филармонии, которая и выписала ему командировку на войну - на Черноморский театр военных действий. Это рассказ и об Авдееве. Михаиле Авдееве. Герое Советского Союза. В Севастополе ему и присвоили это звание.
Это тот самый Авдеев, который сбил в черноморском небе семнадцать фашистских стервятников, а авиационные полк, которым он командовал, совершил свыше полутора тысяч вылетов и получил наименование Севастопольского гвардейского.Это тот самый Михаил Авдеев, обстрелявший с бреющего полета в Ялтинской бухте торпедный катер, на котором находился сам командующий 11-й немецкой армией генерал Эрих фон Манштейн. Его армия осаждала Севастополь много-много дней и месяцев. Манштейн во время обстрела только чудом остался жив. Вот как в своей мемуарной книге "Утерянные победы"
Манштейн описывает этот случай:
"...Я с целью ознакомления с местностью совершил поездку вдоль южного берега Крыма до Балаклавы на итальянском торпедном катере. Мне необходимо было установить, в какой степени прибрежная дорога, по которой обеспечивалось снабжение корпуса, могла простреливаться корректированным огнем...
На обратном пути у самой Ялты произошло несчастье. Вдруг вокруг нас засвистели, затрещали, защелкали пули и снаряды: на наш катер обрушились два истребителя. Так как они налетели на нас со стороны слепящего солнца, мы не заметили их, а шум мощных моторов торпедного катера заглушил шум их моторов. За несколько секунд из 16 человек, находившихся на борту, 7 были убиты и ранены. Катер загорелся, это было крайне опасно, так как могли взорваться торпеды, расположенные по бортам...
Это была печальная поездка. Был убит итальянский унтер-офицер, ранены три матроса. Погиб также начальник Ялтинского порта капитан 1 ранга Бредов. У моих ног лежал мой самый верный боевой товарищ, водитель Фриц Нагель..."
Манштейн малость приврал в своих мемуарах: самолетов было не два, а один... И снарядов никаких не было - стреляли только из пулемета. И это подтвердил встреченный мною в Сочи, когда я там отдыхап, бывший вестовой Манштейна Вернер Крамм.
Я специально более или менее подробно пишу об Авдееве, потому что "райкинский" снимок непосредственно связан с черноморским асом; который тоже недавно ушел из жизни. И, можно сказать, не соверши Михаил Авдеев свой очередной подвиг, не было бы и снимка.
А дело вышло так: Анастасия Позивова, заведующая отделом иллюстраций газеты "Красный флот", прислала из Москвы в политуправление Черноморского флота телеграмму: "борису шейнину тчк летчик авдеев сбил очередной самолет тчк требуется его снимок тчк обязательно смеющийся авдеев тчк под снимком надпись тчк только люди с такой щедрой улыбкой способны побеждать тчк". Телеграмма - боевой приказ для фотокорреспондента "Красного флота", и Борис Шейнин срочно выехал в Геленджик: там в горах находился аэродром и авиацион-ный полк Авдеева.
Борис с Михаилом Авдеевым был знаком давно, с первых дней обороны Севастополя, знал, что прославившийся уже в первых боях летчик любил посмеяться и числился в "ба-а-альших хохмачах", - но тут просто улыбки мало! Начальство требовало, чтобы улыбка была еще и "щедрой". Во весь рот. Поди добейся такой, когда не только советские сбивают немецких, но и немецкие сбивают советских!
"Вся в славе и гробах дорога в небо..." - напишет позже севастопольский поэт Николай Криванчиков, знавший небо не понаслышке.
Но Бориса друзья-репортеры не зря называли "наш везунчик". И на этот раз удача сопутствовала ему. Во-первых, погода стояла нелетная, и все летчики были в сборе, а во-вторых... О такой удаче - сверхудаче! - и не мечтал фоторепортер! Вот он - Михаил Авдеев - стоит и... хохочет, показывая все тридцать два молодецких зуба. Щедрее улыбки и придумать нельзя. Шейнин вскинул свою заслуженную "лей-ку"... Щелчок, не услышанный в очередном взрыве хохота, - и авдеевская щедрая улыбка запечатлелась на века.
Довольный собой, фоторепортер огляделся и - вот она, причина хохота! - увидел молодого, жгуче-черноволосого незнакомого артиста, читающего монолог о болтуне-лекторе. Прислушался наш Боря и... сам расхохотал-ся. И хоть не было у него задания фотографировать артистов, да еще неизвестных: "Снимай только то, что тебе ведено, пленки не хватает!" - все же не удержался. Снял. Для себя лично. И вот стоит улыбающийся Аркадий Райкин на энском аэродроме, а вокруг - заснеженные горы, тусклое небо и солнце, пробивающее хмарь, и летчики прославленного Севастопольского гвардейского полка - смеющаяся летающая гвардия... Большинства из них сегодня нет в живых.
Через много лет после Великой Победы Боря Шейнин оправдывался передо мной:
- Почему сделал с Райкиным только один снимочек?.. А кто знал, что этот черноголовый станет великим артистом? Знал бы - не одну пленку на него израсходовал...
А может быть, и мы, поэты и прозаики, должны учесть опыт Бориса Шейнина и относиться друг к другу, как великие к великим?!
Свыше ста концертов дал Аркадий Райкин для черноморских летчиков и моряков, выступал в госпиталях, "его появление в больничных палатах лечило не хуже лекарств, а может быть, даже лучше!"
Закавыченную часть фразы произношу не я, а вицеадмирал в отставке, адъютант командующего Черноморс-ким флотом Василий Виргинский.
А что касается самого командующего - адмирала Филиппа Октябрьс-кого, то он сразу оценил огромный талант артиста и своим приказом наградил его орденом Отечественной войны 2-й степени...
Это была первая награда в большом послужном списке гениального лицедея.
В последние свои годы Боря Шейнин тяжело болел. Он с большой неохотой перебрался из квартиры-подвала в центре города на окраину, но в хорошую двухкомнатную. Жаловался:
- Мишель, хоть ты не забывай меня!..
И я приходил аккуратно каждую неделю. И записывал за ним все, что он рассказывал. Рассказчик он был когда-то отменный. А сейчас мысль не цеплялась за мысль, и лишь я умел его слушать и понимать... Да еще дочь Тамара, которая его кормила-поила. Я однажды заставил его расписаться под записанными мною тезисами, он привстал с кровати, и руки его и тело при этом дрожали так, что даже в своей фамилии Боречка допустил ошибку.
Конечно, и на эту его квартиру приходили, когда он мог еще объясняться. Григорий Поженян приходил, и Василий Субботин, и Владислав Микоша... Люд не пишущий, но знакомый Боре - по его работе фотографом на заводе "Маяк", а потом - в Институте биологии южных морей, не приходил - далеко добираться.
А потом он и сам не хотел, чтобы приходили, не хотел, чтобы его видели беспомощным. Он стеснялся самого себя. А когда только начинал болеть, но чувствовал себя более или менее прилично, ему было мало, что я приходил каждую неделю (в то время я переписывал третье издание его книги "В объективе - война", которое признано лучшим, чем два предыдущих издания; это не я так думаю, так думает журнал "Фото", где была напечатана рецензия на книгу Шейнина и на мою "Причастные лично" и где помещен большущий очерк о Борисе), - он посылал мне еще и письма. Теперь, когда с приездом в Израиль я шибко поумнел, понял - это бесценные письма, и из них тоже родилось - сейчас! - множество невыдуманных историй.
На похоронах Бориса меня не было по уважительной причине - лежал в киевской клинике Николая Амосова и сам находился между жизнью и смертью. Но мне рассказали, что хоронил его весь Севастополь. Он был его фотолетописцем.
К 25-летию Победы московские друзья-фоторепортеры устроили Борису персональную выставку в Москве, и, кроме своих фото, он привез в столицу второе издание своей книжки, тираж которой еще не был подписан подписан высшим начальством, а потому друзья и подарили нетерпеливому Борьке один-единственный экземпляр, уворованный ими, чтобы тот смог показать - только показать! - друзьям-фоторепортерам...
Во время выставки - что о ней говорить, она прошла блестяще! - люди стали шушукаться. Боря прислушался. Говорили не о его фото, а о том, что рядом с фотовыставкой, во Дворце культуры, выступает Аркадий Райкин, а увидеть Райкина - это была его давняя мечта. Боря, чтобы опередить всех, первым покинул выставочный зал и - галопом во Дворец.
У самого входа его встретил огромный, заранее заготовленный плакат:
"Билеты на концерт проданы, просим администрацию не беспокоить".
Боря все-таки администрацию "побеспокоил" - не тот он был кадр.
- Мне нужен, и притом срочно, один билетик на Аркашу Райкина!
Администратор даже головы не поднял.
- Срочно доложите Райкину, что пришел его старый знакомый из Севастополя, который книгу о нем написал!
Администратора как ветром сдуло. Тем же ветром и принесло назад.
- Аркадий Исаакович предложил вам занять место с правой стороны у самого центрального прохода в седьмом ряду.
- А вы говорите - мест нет!
Администратор внимательно взгпянул на Борю, чему-то улыбнулся:
- Поц, - оказал он, - да будет тебе известно: этим седьмым рядом распоряжается сам Райкин!
Боря будто не услышал администратора и пошел в зал. Раздался третий звонок, и на сцене появился САМ.
Райкин отыскал глазами седьмой ряд к произнес:
- Товарищи, свой сегодняшний концерт я посвящаю севастопопьцам...
Что и говорить - концерт прошел "по-райкински"...
А после концерта великий Райкин пригласил Борю Шейнина за кулисы.
- Вы и вправду написали обо мне книгу? - спросил Райкин.
- Нет, - сознался Шейнин. Аркадий Райкин рассмеялся:
- Применили военную хитрость? Может, вы вовсе не севастополец? А?..
- Да я, да я... Я вас фотографировал, товарищ, как вас там!..
И Борис Шейнин, открыв страницу своей книги, где был опубликован
сни-мок "черноголового" Райкина, пошел в атаку на артиста.
- Родной вы мой, - сказал Райкин, внимательно всматриваясь в свое изображение, - книг обо мне много написано, но это фото, которого у меня нет, дороже всех томов: ведь я вглядываюсь в свою юность.
Надеюсь, вы подарите мне эту книжку?
И Боря надписал: "Любимому артисту Аркадию Райкину на память".
- Мишель, как ты думаешь, не обиделся Райкин за такую надпись? Я же не написал "гениальному"?!
Михаил ЛЕЗИНСКИЙ. "Еврейский камертон".
|
