 Рут Дрейфус - была первой женщиной-президентом Конфедерации. Как она пришла к этому? Каковы были первые годы известной жительницы Женевы? Что происходит, когда человек рождается в колыбели, "окруженной смертью"?
Возвращаясь снова и снова к своим воспоминаниям, Рут Дрейфус становится взволнованной, умиляется, протестует и - каждый раз приходит к одной и той же уверенности: "Героев не бывает".
НЕУДАВШИЙСЯ МАЛЬЧИШКА
- Говорят, когда Вы были маленькой, у Вас был вид неопрятной девчонки.
- Вернее сказать, у меня был довольно странный вид. Я обожала лазать по деревьям, играть в индейцев: мои косички постоянно расплетались, и вид у меня был, скорее, неудавшегося мальчишки, чем неопрятной девчонки.
- Всегда на улице?
- Конечно, я любила читать. Квартира у нас была небольшой, и у меня не было своей комнаты. Я придумывала себе потайные уголки - в шкафу, в кладовке, где можно было уединиться со старыми книжками и забыться. Но точно так же я любила бывать на улице. По воскресеньям, если погода мешала нам отправиться в Салев или в лес Версуа, я отказывалась обедать со всеми и устраивала себе пикник под столом.
- А воскресная прогулка была традицией?
- Да, это было чудесно. Мои родители были достаточно терпеливы, и позволяли мне играть во что угодно. А у меня была богатая фантазия, и они принимали все мои выдумки - я переодевалась, меняла внешность. Каждое воскресенье я превращалась в мальчика, меня звали Сьоин, и у меня была воображаемая собачка.
- Хм-м... Значит, по воскресеньям Вы становились мальчиком с собачкой. Интересно...
- Родители мне подыгрывали. Они интересовались, как дела у моей собачки.
- Вы и в юности продолжали мечтать быть мальчиком?
- Да. Если хочешь стать археологом или исследователем, гораздо практичнее все же быть мальчиком.
- Вас в детстве была кукла?
- Я с волнением вспоминаю мою первую книгу, из Зеленой библиотеки, и первую куклу. Это был мой целлулоидный сыночек, которого звали Жан-Пьер. Родители даже спорили, покупать ли мне эту куклу, она была дорогой. Мама сомневалась, но отец заявил, что все остальные куклы "имеют идиотский вид".
БРАТ
- В честь того, что Вашего брата зовут Жан-Жак, куклу Вы назвали Жан-Пьер?
- Может быть. У брата тоже был умный вид. Наверно, отец и тут не поскупился...
- Ваш брат Вас защищал?
- Конечно. Это был мой лучший друг.
- Вы никогда с ним не ссорились?
- Нет. Помню, когда мне было одиннадцать лет, а ему √ пятнадцать, мы с ним отправились в двухдневный поход "на выживание". Он хотел показать мне мой первый ледник. Мама настояла, чтобы в рюкзаке все же лежал килограмм картошки. "Вы можете питаться грибами, ягодами, - сказала она, - но я хочу, чтобы у вас с собой была картошка".
- Кажется, Вы играли с ним пьесу Сартра "Грязными руками".
- Мы читали эту книгу вместе вслух и спорили часами. Мне было тринадцать, ему √ семнадцать, и нам было жизненно необходимо выяснить, кто из двоих был прав √ Хедерер или Гюго? У нас были серьезные дебаты по вопросам политической морали. Я старалась оправдать холодного убийцу, искала причину, толкнувшую его на преступление. Мой брат уже умел реально смотреть на жизнь и знал, что чистота помыслов может привести к бесчеловечным поступкам.
- А у Вас были еще друзья?
- Я была общительной и вместе с тем по-своему оригинальной. Моя учительница начальной школы рассказывает, что я подолгу играла с другими детьми, но каждый раз выбирала себе особую роль. Она говорит, что когда все дети бегали в детском саду, я брала на себя роль санитарного работника. Думаю, уже в то время я увлеклась идеей социальной организации. Именно это вдохновляло меня на выдумывание разных игр.
- Например?
- Когда выпадал первый снег, я оказывалась в экспедиции на Северном полюсе. А однажды, помню, я придумала играть в жителей трущоб.
ДОМ РЕБЕНКА
- Вы говорили, что лучшими из школьных лет были первые два года, те, что прошли в Доме ребенка.
- Это был детский сад при Институте Руссо, расположенный в маленькой вилле рядом с дворцом Вильсона. Было ли это предвестием? Во всяком случае, на флаге, висевшем на здании, красовалось огромное солнце. Пьяже и его помощники нашли в нас "подопытных кроликов" (Жан Пьеже - швейцарский психолог. √ Пер.). Нас заставляли проходить тесты на знание логики, задавая странные вопросы. К примеру, спрашивали: когда получается больше пластмассовых блошек - когда они лежат в куче или когда разложены в ряд? Я обожала эти эксперименты.
- Потому что это было игрой?
- Нет, скорее меня притягивала их серьезная сторона: быть со взрослыми и искать ответ. Единственное, что меня не устраивало √ это то, что ответы нам не сообщались. Те, кто проводили тестирование, давали нам полную свободу выбора, поддакивали и говорили: "Продолжай". Но мы никогда не знали, правы мы или нет. Подход к детям в Доме ребенка была необычный. Жермен Дюпарк, молодая директриса, каждое утро встречала нас мелодией на флейте. Она говорила нам: "Это мелодия сегодняшнего дня. Вот как я его чувствую". Именно там я научилась быстро читать.
- Чтение √ это важный этап Вашей жизни?
- Конечно. У меня сохранилось свежее и яркое воспоминание о минутах полнейшего счастья во время поездки с мамой в трамвае. Я обнаружила, что могу читать встречавшиеся вывески, и громко читала все, что мне удавалось разглядеть в окно. В тот момент я одновременно ощущала и восторг мамы, и свою победу над новой областью знаний, и ощущение, что я живу в мире, ставшем более понятным.
РОДИТЕЛИ И СЛОВАРЬ
- Много ли Вы говорили в семье о политике?
- Да, много, причем во всех областях. Я вспоминаю одну беседу, когда отец с восторгом отзывался о голосовании, которое проводилось в совсем маленькой коммуне, чтобы выяснить, должны ли дети надевать в школе тапки. Он был просто очарован этим. Но вот в споре о постулате Руссо, что человек изначально добр, который я отстаивала, отец противопоставил мне свои более трезвые рассуждения. Вообще отец много читал и не расставался со своим "Швейцарским толковым словарем". Когда мы спорили, он часто обращались к нему: "Погоди, а что это слово обозначает теперь? "
- И Вы до сих пор каждый раз заглядываете в словарь?
- О да, я не изменяю этой привычке.
- Лучше быть образованным...
- Нет, лучше быть любопытным, хотеть учиться. Но мы все же оставались живыми людьми, и чувства наши были облачены в плоть и кровь. В семье мы были очень нежны друг с другом. Мы постоянно обнимались, целовались, ласково гладили друг друга по голове. Мы тесно общались между собой. Вообще, я думаю, это чисто еврейская традиция √ теплые и доверительные отношения между родителями и детьми.
- Ваш отец работал в текстильной промышленности.
- До своей женитьбы. Он работал на крупном предприятии, занимавшемся импортом и экспортом хлопка. Побывал в Барселоне, Милане, совершил тур по Латинской Америке, продавая товары Санкт-Галлена (город; кантон в Швейцарии. √ Пер.). Затем он был маклером на бирже, а потом открыл свое дело. Точнее, увлекся филателией, что позволило ему сочетать приятное с полезным. В конце жизни он стал бухгалтером на ножевой фабрике.
- А Ваша мать тоже работала?
- Она работала в основном дома, создавая там оазис спокойствия. Когда кому-нибудь надо было, чтобы его успокоили, залечили раны и ссадины, он шел к ней. А если хотели покорить мир, с риском получить эти самые раны и ссадины, то шли к моему отцу. Я долгое время воспринимала маму как бы в тени моего отца. Лишь после его смерти я почувствовала, какая в ней была сила. Она была очень красивая, отец сравнивал ее с женщинами с полотен Рафаэля.
- Где они встретились?
- На балу еврейской общины. Мой отец сначала хотел путешествовать по свету и покорять альпийские перевалы и вершины. Он вел холостяцкий образ жизни, полный приключений. В 35 лет он вернулся в Санкт-Галлен. На том балу он всю ночь танцевал с моей мамой. И сразу предложил ей выйти за него замуж. В тот вечер мама сказала ему, что она отказалась от мысли о замужестве, потому что должна заботиться о своих родителях. Отец тогда ответил: "Если я прошу твоей руки, то я позабочусь и о твоих родителях". Так он и сделал.
- Почему Ваша мама должна была заботиться о своих родителях?
- Они держали галантерейную лавку, которая разорилась во время экономического кризиса. Поэтому она работала секретарем, чтобы их содержать. Я впервые услышала об этом, когда у нас появилось чуть-чуть больше денег из-за того что бабушке с дедушкой мы стали отсылать их немного меньше, чем раньше. С этого времени я уже могла не носить старые свитера моего брата, укороченные и заштопанные на локтях. Надо сказать, что мы в золоте явно не купались.
- Когда Вы были маленькой, в доме разговаривали на швейцарском немецком?
- Пока мы жили в Санкт-Галлене и Берне, потом еще год в Женеве. Затем мы перешли на французский. Родители любили изучать языки. Мой отец их знал восемь, включая каталанский и швейцарский немецкий.
ПОТЕРИ
- Ваш отец умер, когда Вам было 16 лет.
- Я всегда жалела, что это произошло, когда я была бунтующим подростком. Он ушел слишком рано, и я так и не смогла поговорить с ним как взрослая.
- Он скончался вследствие медицинской ошибки?
- Да. Именно поэтому новый закон о защите прав больных задевает меня за живое: он должен дать возможность всем без исключения получить качественную медицинскую помощь.
- Что же с ним произошло?
- Ему делали переливание крови. Произошла реакция несовместимости, врач растерялся и повторил переливание. Совсем неопытный, слишком молодой врач, оставленный один на один с проблемой принятия решений.
- Вы возмущались?
- Сначала это меня очень расстроило. Не думаю, что я могла что-то разумно воспринимать сразу после того, как узнала.
- Ваш отец гордился бы Вами, если бы узнал, что Вы стали федеральным советником?
- О, да. Государственные институты много для него значили. Мне рассказывали, что он был освобожден от воинской обязанности из-за того, что носил очки. Но однажды его все-таки призвали, потому что началась война. Он был очень горд этим.
- У него не было желания заняться политической деятельностью?
- Нет. По убеждениям он был либерал-социалист, но презирал партии. А вот мой дедушка, и это, наверно, будет сенсацией, был активным членом радикальной партии Санкт-Галлена.
- После смерти Вашего отца семейная гармония была нарушена?
- Главой семьи стала мама.
- Вас поразило то, что она вынуждена была пойти работать?
- Нет, потому что она еще раньше начала работать, секретарем. Поражало меня то, как она успевала делать все. Очень много работала, занимаясь детьми, ходила по магазинам, вела хозяйство. Только после ее смерти, пять лет спустя, я поняла, до какой степени я тогда пустила все на самотек. Помню, как мы с братом заметили первые признаки ее болезни. Мы с ним возвращались на трамвае с улицы Лозан домой. Издалека увидели ее в окно, она шла с продуктовыми сумками. И тут она упала. Мы с трудом нашли ее, потому что она спряталась за дверь, чтобы посмотреть, не порвала ли чулки. Это было первым проявлением ее болезни, костных метастазов.
- Знала ли она, что ее ждет?
- Она об этом никогда не говорила.
- Вам было страшно?
- Нет, а чего я должна была бояться?
- Остаться одной.
- Это не было проблемой. Проблема была в другом √ как найти способ ей помочь, как быть с ней до конца. Как воспользоваться последними минутами, чтобы наши отношения стали глубже. Я хотела дать ей понять, что ей не нужно бояться нас покинуть, что мы справимся. Из-за этого я быстро повзрослела.
- В 21 год Вы остались без родителей.
- Да, но впереди была целая жизнь, и со мной оставались очень теплые воспоминания.
- А сейчас случается ли Вам мысленно разговаривать с родителями?
- Просто я им дружески подмигиваю. Они со мной, они во мне. Домашние кладбища куда веселее, чем те, что вымощены гравием.
ИНДИВИДУАЛЬНОЕ ИЛИ КОЛЛЕКТИВНОЕ
- Выступая в Школе социальных исследований, Вы сказали, что, на Ваш взгляд, людям недостаточно оказания индивидуальной помощи, а необходима организация помощи коллективной.
- Меня не устраивали результаты моей деятельности, слишком уж я идентифицировала себя с людьми. Я страдала, погружалась в их проблемы. Помню одного мальчугана лет 12. Из-за эпилептических припадков он оказался чемпионом по количеству социальных институтов и семей, отказавшихся от него. Я должна была сопровождать его в Лонжирод (коммуна в кантоне Вод, Швейцария. -Пер.), в больницу для эпилептиков. Там он оказался самым "легким" из больных, и у меня сложилось убеждение, что в тех условиях болезнь его больше не будет прогрессировать. Вот вам случай, когда политика может сыграть положительную роль: дать решение сложной проблемы.
- С 22 лет Вы 4 года работали в Бале, в редакции "Кооперасьон".
- В то время работа в социальных службах заставляла меня страдать. Быть редактором казалось мне так хорошо. Меня это вдохновляло.
- Вечерние занятия экономикой были уже потом?
- Мне необходима была работа в "Кооперасьон", чтобы поверить в свои интеллектуальные возможности. Как раз тогда был создан вечерний колледж, благодаря Шаванну.
- Почему Вы выбрали экономику?
- В 1993 году мы создали газету "Для народа" ("Domaine publique"). Никто из нас не был экономистом, и при этом мы были уверены, что для понимания политической системы необходим в первую очередь анализ деятельности предприятий.
- "Для народа" - это важный этап Вашей жизни?
- Это имело для меня очень большое значение. Лучший способ вызвать дискуссию √ начать выпускать газету, чтобы запускать идеи. Уже тридцать лет я черпаю в этом источнике силу дружбы.
- После вечерней школы Вы стали студенткой, а затем ассистентом в Университете.
- Я думала, что полюблю Университет, этот храм знаний. Ужасное разочарование! Выяснилось, что в Университете - как в школе: тамошние весельчаки не могли дать мне ничего больше того, что я могла бы найти в книжках. Тогда я выбрала то, в чем не способна разобраться сама: эконометрию. Но кривые эконометрии оказались столь же далеки от реальности, как персонажи Уолта Диснея. Два года спустя, когда Альенде пришел к власти, я стала мечтать отправиться в Чили. Я связалась с людьми из Комитета помощи развитию (КПР), и они устроили меня на работу в Берн.
- Вы сразу уехали?
- В 1973 году я отправилась сначала в Бразилию.
- Трущобы были похожи на те, в которые Вы играли в детстве?
- Да, я там встретила силу духа, столь присущую беднякам.
- Для Вас было очень трудно перейти от теории к практике?
- Не очень. Тяжелее мне было позже, на Гаити, из-за тонтон-макутов (тайная полиция гаитянского диктатора Дювалье ("папы Дока", см. роман Грэма Грина "Комедианты". - Пер.) и уничтожения диктатурой общественных структур. Все-таки Берлин и Прага наложили на меня свой отпечаток. Я открыла, что, хотя мы выросли на европейском "островке", сердце континента билось именно здесь. Чем дальше я уезжала, тем больше открывался для меня остальной мир. Я сталкивалась и с антикоммунизмом, и с антисталинизмом. Благодаря поездкам для Комитета помощи развитию я поняла, что могу жить где угодно.
- Больше Вы не поддавались искушению переживать за конкретного человека, как это бывало в пору работы социальной служащей?
- Нет, со мной еще бывали случаи, когда я испытывала минуты полного отчаяния. Любопытно, что это происходило каждый раз под конец командировки. Когда я заканчивала работу, один день позволяла себе побыть просто туристкой. Но вот беда: и в Рио, и в Южной Гватемале я видела лишь бараки и нищих. Я путешествовала по городам, глотая слезы, как в кошмарном сне. Никогда нельзя останавливаться, надо действовать, чтобы пережить боль этого мира.
- Почему Вы перестали сотрудничать с Комитетом помощи развитию?
- В Бурунди, Чили, Бразилии партнеры по сотрудничеству со Швейцарией стали бездействовать, и я не чувствовала необходимости что-либо делать. Я могу работать с людьми, приходить им на помощь, но когда дело стоит, они сами же за это и расплачиваются. В Берне я могла быть спокойной. В то время я уже включилась в профсоюзное движение. Как только представилась возможность, я взялась за это. Здесь я могла быть уверена, что нахожусь под бдительным контролем тех, для кого работаю. Был смысл, ради которого мне хотелось работать.
ВОЙНА
- Вы описывали счастливое детство. И при этом Вы часто говорили, что Ваша колыбель "была окружена смертью".
- Да, существовало как бы два мира. Прежде всего, мир внутренний, в семье и в Доме ребенка, где царили любовь, нежность, взаимная поддержка. И мир внешний, опасный, грубый, ограниченный.
- Почему?
- Мои родители боялись. С самого моего рождения в 1940 году я росла в атмосфере страха. Захватят ли немцы Швейцарию? Я помню людей, которых родители укрывали у нас в доме, когда мы жили в Санкт-Галлене. У них был странный вид, будто они вышли из ада.
- Вам было всего 2 года, когда вы уехали из Санкт-Галлена. Можете ли Вы на самом деле все это помнить?
- Мне запомнились лица, голоса. Родители жили в постоянном страхе быть арестованными. У них имелся план побега, чтобы избежать западни. Мне было три месяца, когда отец отослал нас троих в Лозанну, поближе к свободной Франции.
- Для Вас война √ это обрывки разговора между родителями?
- Да, они говорили о побеге, о том, что происходит в Германии, какие новости передавало радио БиБиСи. Я прожила в Берне с 1942 по 1945 г. Об этом сохранились уже более четкие воспоминания. Я помню карту Европы с воткнутыми в нее флажками, обозначавшими расположение немецких войск и войск союзников. Каждый вечер отец переставлял эти флажки.
- Вы ждали освобождения?
- Я помню пустой погреб с одной бутылкой вина в сейфе. Была ли она единственной или мой взгляд задержался именно на ней? Во всяком случае, она была завернута в шелковую ткань. Это было шампанское, и называли его "гитлеровское вино". Отец говорил: "Мы вскроем его, когда Гитлер будет мертв".
- И этот день настал...
- Да, и мама напилась, потому что не привыкла пить. Она смеялась, не переставая. Еще отец приделал к столу игрушечную бомбу, внутри которой была гирлянда из флагов союзных войск. До сих пор перед глазами картина: мама смеется от облегчения и плачет от радости, опершись на красивый шкаф, а не шее у нее √ гирлянда из флагов союзников. Кошмар, наконец-то, окончился.
БЫТЬ ЕВРЕЕМ
- Ваш отец объяснял Вам, чем конкретно вы рисковали?
- Не думаю, но ощущение страха присутствовало во всем. Из-за войны, и особенно оттого, что нацисты хотели уничтожить всех евреев. Но атмосфера в семье из-за этого была еще более любящая, в отношениях сквозила постоянная готовность к любви, нежности, сопротивлению.
- Как повлияло на Вас постоянное чувство тревоги?
- Есть у меня в глубине какое-то раздвоение между счастливым миром интимности, задушевности, где можно снизить уровень защиты, и внешним миром, где надо быть стойким гражданином.
- Эти два мира никогда не пересекаются?
- Мир доверия строится и расширяется постепенно. Люди ищут и находят тех, с кем есть согласие, доверие, с кем вместе можно изменить мир. Дружба √ это мощный цементирующий фактор. Общество √ не безлюдная пустыня, не место запустения, а мир, где есть постоянная готовность к солидарности.
- Когда Вы выходите из дома, постоянно находитесь настороже?
- Не в смысле подозрительности, а как гражданин и товарищ.
- В 1945 году вы переехали в Женеву. Там, наконец, Вас покинуло чувство страха?
- Нет. Сейчас, полвека спустя, я вижу, что никогда нас не покидало ощущение угрозы. Страх, тяжелые воспоминания, траур - я всегда жила с этим. После 1945 года в Европе стало спокойнее, люди увлеклись безудержным потреблением, но нам не удавалось преодолеть проявления бесчеловечности, геноцида, презрения. Тем не менее мы смогли открыть себя культуре, красоте мира. Мы гуляли, слушали музыкальные трансляции и первые пластинки, точнее нашу единственную пластинку.
- Единственную?
- Да простит меня Моцарт, но у нас была лишь "Маленькая ночная серенада", подарок с экслибрисом за покупку проигрывателя. Постоянно одна "Маленькая ночная серенада"... нам это немного надоело.
- А потом Вы купили, наверно, и другие?
- В основном классику, и еще Брассенса, мы купили пластинки с его песнями "Телохранитель" и "Рынок Брив-Ла-Гейард". Позже я увлеклась Брелем и негритянскими спиричуэлз, Жилем Виньо, блюзами, народными песнями в современной обработке и латиноамериканской музыкой.
ГЕРОЕВ НЕ БЫВАЕТ
- Позднее отец объяснял Вам, почему он укрывал беженцев в Санкт-Галлене?
- Да. Помню, однажды, когда мне было 14 лет, какой-то субъект околачивался у нашей школы, рассказывая всем, что он пришел пешком от Белого моря, сбежав из советского лагеря, и просил помощи. Отец пригласил его переночевать у нас дома и наутро отдал ему один из своих костюмов. Когда тот снял рубашку, оказалось, что вся его спина была исполосована шрамами, как от ударов хлыстом. Меня очень впечатлило, что он проделал такой путь, но отец сказал мне, что тот, наверняка, обманывает. Скорее всего, он не прижился в Израиле и поэтому стал бродить по свету, побираясь. Я страшно удивилась: "Зачем же ты дал ему денег, пригласил в дом, если знал, что он обманывает? Ты же позволил ему себя провести!" Он мне ответил: "Я не дал себя провести. Просто это человек, который много страдал". Вот каким был мой отец.
- Он шел на риск?
- Да. Как я поняла, именно из-за этого мы и уехали из Санкт-Галлена. Отец не мог найти работу, потому что никто не хотел его брать из-за его сочувствия беженцам. Поэтому в 1942 году мы отправились в Берн, где он устроился работать в Федеральное бюро по снабжению.
- Позже вокруг имени Вашего отца была развернута полемика.
- В 80-е годы в "Tages anzeigers" появилась серия статей. Это было время реабилитации Грюнингера (Поль Грюнингер √ капитан швейцарской полиции; так называемое "дело Грюнингера", 1938-1996 гг. √ Пер.), и поэтому старались доказать, что он стал жертвой доноса.
- Что же на самом деле произошло?
- На допросе мой отец признался, что он фальсифицировал въездные документы для беженцев. Он признался также, что делал это по приказу или с согласия Грюнингера. Как говорил сам Грюнингер, у него было соглашение с государственным советником.
- Ваше отношение к отцу изменилось?
- Нет, я никогда не идеализировала моего отца. Все рухнуло, когда полиция обнаружила подпольную организацию. Сейчас я могу сказать, что мой отец мне более симпатичен, чем кто-либо, не сделавший ничего. Пусть даже он и изготавливал фальшивые документы, занимался поиском людей на границе, как-то пытаясь уйти от удара. Я очень хорошо понимаю желание отца обезопасить свою семью. Судя по протоколам допросов, мой отец утверждал, что Грюнингеру принадлежит идея позволять оставаться в стране беженцам, подлежащим высылке. Но вместе с тем, он отрицал постыдные мотивы этой идеи, которые тому пытались приписать: он уточнил, что Грюнингер действовал, стремясь спасти жизни, а не ради денег и не ради красоты молодых евреек. Чего они хотели от моего отца? Чтобы он как еврей взял всю вину на себя? Нет! Это унизительно, когда пытаются перетасовать факты, поменять роли: точно так же палач больше не нужен с того момента, как сами жертвы признаются в своих слабостях. Я не делю людей на героев и негодяев. Все идет от выбора, который мы делаем каждый день. И надо стараться следовать тому, что Виктор Шельшер называл моральным компасом. Законы общества бывают слишком запутанны, и человеку необходим внутренний ориентир, чтобы не потерять свою моральную цельность.
ЗНАЧЕНИЕ ИСТОКОВ
- Почему Вы называете себя агностиком?
- Я с тем же успехом могла бы назвать себя атеисткой, если бы это не звучало утверждением, которое может шокировать верующих людей. В действительности, я не знаю, существует Б-г или нет, и это никак не меняет мою жизнь. У меня нет никакой надобности ставить перед собой вопросы, на которые нет ответов.
- В 10-летнем возрасте Вы протестовали против учителя, сделавшего замечание по поводу евреев.
- Он был ярым антисемитом. Он бросал в мой адрес ремарки типа: "Это твоя религия научила тебя, что учителей приветствовать не надо?". Я чувствовала себя ужасно несчастной. Утром я плакала, не хотела идти в школу. Я попросила у мамы одну из ее тетрадок для стенографии, записала туда историю Диаспоры, заостряя внимание на пережитых евреями испытаниях, и отдала учителю со словами: "Я слаба в орфографии, не могли бы Вы это проверить?".
- Он проверил?
- Да, через четыре дня он молча вернул мне проверенную работу. Больше я не слышала от него антисемитских высказываний.
- Тот факт, что человек с раннего детства заклеймен в силу своего происхождения, не влечет ли за собой в дальнейшем повышенную потребность чувствовать себя полноправным человеком?
- Такое вполне возможно, но это не мой случай.
- Тем не менее Вы стали профсоюзным активистом, находящимся в гуще событий. В Федеральном совете Вы придерживались самой коллегиальной позиции.
- Этим я выражаю потребность в действии и результативности, желание реализовать себя.
- Хотелось бы Вам, чтобы сегодня Вашу личность воспринимали с точки зрения Вашего еврейского происхождения, или, может, это было бы слишком односторонне?
- Я никогда не скрывала моего происхождения, и истоки моей политической активности, несомненно, находятся в том исключительном опыте, который я обрела: я женщина, франко-швейцарка и еврейка. Что касается остального √ тут у каждого своя история.
УЧЕБА
- Учиться пошел Ваш брат, а не Вы?
- О, да, родители оплачивали учебу мальчика, а не девочки. Но я не была такою ученицей, чтоб без учебы огорчиться (речь Рут Дрейфус изобилует народными оборотами и юмором. - Пер.)
- Почему Вы не любили школу?
- Я слишком любила находиться на природе и лазать по деревьям, а это не было предусмотрено школьной программой. Я была уверена, что если бы меня оставили с моим отцом и книжками, то я узнала бы гораздо больше, чем в школе.
- Вы прогуливали занятия?
- Когда училась в Торговой школе, - да. Но лишь для того, чтобы пойти в Университет. Я не любила Торговую школу, это было просто мучение. Представляете, мне приходилось брать частные уроки стенографии...
- Почему же Вы пошли туда учиться?
- Только из-за того, что отец считал: у девушки должна быть какая-то профессия.
- Вы окончили торговую школу и затем...
- Я на год отправилась в Тичино (кантон Швейцарии. √ Пер.), работать секретарем. Затем √ Центр социальных исследований.
- Время учебы √ это также и время первой любви. В Вашей жизни было много мужчин?
- Несколько.
- У Вас сохранились о них хорошие воспоминания?
- О да, я очень признательна всем моим мужчинам.
- Отказ от создания семьи - это был Ваш выбор?
- Нет. Просто однажды человек понимает, что никогда не покорит Эверест, никогда не станет музыкантом, никогда не создаст семью. Хотя раньше все это и многое другое казалось возможным. Учтите также, что в жизни случаются самые невероятные сюрпризы. К примеру, избрание меня.
- Ну, а отказ от возможности иметь ребенка √ это было выбором?
- Нет. Раз уж я решила не выходить замуж, мне и в голову не приходило растить ребенка без отца.
- Это Ваша точка зрения на вопрос? Чтобы иметь детей, лучше быть замужем?
- Надо быть вместе. Хотя бы вдвоем.
- То, что Ваши родители так любили друг друга...
- Действительно, это для меня очень высокая планка. Я никогда не могла себе представить, что можно прожить жизнь с меньшим накалом.
- В 1993 году Вы поделились с нами, что сомневались, участвовать ли Вам в параде сексуальных меньшинств, и в итоге все же отказались от этой идеи.
- Да, это так. Я об этом больше не вспоминаю. С одной стороны, безусловно, я хотела продемонстрировать солидарность с отверженными обществом людьми, которые были первыми, кто встал на борьбу со спидом. С другой стороны, мне надо было обезопасить себя от подозрений. Я люблю мужчин, но моя личная жизнь не представляет никакого общественного интереса. Вам известна эта милая шутка одной старой дамы из лондонского зоопарка? Она подзывает охранника у клетки с гиппопотамами и спрашивает: "Этот гиппопотам самец или самка?" Немного шокированный охранник ей отвечает: "Мадам, этот вопрос может интересовать только лишь другого гиппопотама".
СОЦИАЛИЗМ
- В 1963 году Вы вступили в социалистическую партию. Не хотелось ли Вам примкнуть к более крайней левой партии?
- Никогда. Я всегда придерживалась социал-демократических взглядов и была слишком жадна до свободы, чтобы вступать в партию труда. По существу, я была рождена для политики, но по-настоящему стала задумываться о роли партий и идеологии в пятидесятые годы. После сталинских процессов, чаще всего антисемитских. Европейский коммунизм казался мне довольно популярным, но я отдавала себе отчет в том, что все эти возвышенные идеи очень легко могут "опуститься".
- Насколько Вы были вовлечены в события мая 1968-го?
- Я заняла тогда ректорат, обедала там и провела ночь. Я была в оппозиционной партии университета, руководителем движения за мир во Вьетнаме.
- Каковы были Ваши политические идеалы?
- В моей комнате никогда не висел портрет Че (Гевара де ла Серва, Эрнесто (Че) √ латиноамериканский революционер (1928-1967), руководил партизанским движением в Боливии, был захвачен в плен и убит. √ Пер.), но его жизнь меня очень волновала. Конечно, стремление к героизму должно было меня коснуться, но я не люблю героев - сопереживание им слишком абстрактно.
- Вы часто цитируете Мендес-Франса (Пьер Мендес-Франс, (1907-1982), премьер-министр Франции в 1954-1955 гг. и министр иностранных дел в 1954 г.; подписал Женевское и Парижское соглашения 1954 года. - Пер.), разве он не герой для Вас?
- Он больше, чем герой. Это честный человек, интеллигентный, способный принимать мужественные решения. Он сомневается, но делает выбор.
- Вы присутствовали на встрече, посвященной его приезду в Женеву?
- Конечно. Он тогда сказал: "Раз уж меня избрали, я даю себе 20 дней, чтобы установить мир". Он прибыл в мой город, в Женеву, во Дворец национальностей, пообещав: "Я лишь тогда уеду, когда добьюсь победы". Каков политический урок! Это и есть тот самый идеал: он понял, что для политика не существует второстепенных вопросов. Как и Виктор Шельшер, боровшийся за отмену рабства с той же энергией, что и за улучшение условий для пассажиров третьего класса. Забота о малом и большом занимает очень много времени.
- Сегодня, оглядываясь назад, испытываете ли Вы такое чувство, будто пожертвовали своей личной жизнью?
- Я забочусь о моих друзьях, я не чувствую себя одинокой. Но есть, это правда, доля жертвенности. Иными словами, это даже хорошо: иметь возможность выбирать людей в расцвете сил. А жертвовать личной жизнью √ легче: это уже пережито. Я прилюдно не "кадрю кавалеров", и, скорее всего, у меня бы этого уже и не получилось. Так что оставлять любовь на втором плане √ это для меня не проблема.Беседу вели Беатрис Шаад и Ариан Дейер, ноябрь 1998
Перевод Яны Булавиной, специально для sem40.ru
|
