К журналистике я приобщился рано. Работал в многотиражках "Московский водник", "Знамя труда". И очень хотел попасть в штат "Литературной России", это тогда была крупная газета, орган Союза писателей России (писателей! - предел мечтаний). А меня не брали из-за национальности, хотя завотделом хотела взять. Она мне говорила:
- Лева, я бы с удовольствием. Но вот наш редактор, Константин Иванович Поздняев, он не любит евреев. Если вы можете как-то обойти этот момент или повлиять на него... Поговорите со своими родителями.
Мне было двадцать лет. Я был совсем инфантильный мальчик. Пришел домой и пожаловался на судьбу. Я тогда жил с матерью и отчимом. Отчим был председателем московского горкома графиков.
В это время строили дом на Грузинской (в котором потом жил Высоцкий), это был дом горкома графиков. И в этом же доме кто-то из Михалковых должен был покупать квартиру... Или старший Михалков для кого-то квартиру "делал"? Короче говоря, как-то нашли возможность ему позвонить, объяснить связь между этой квартирой, мной и "ЛитРоссией".
Михалков позвонил Поздняеву. И позже содержание этого разговора мне передавали так.
Михалков, заикаясь, говорит:
- Костя, ты, говорят, это, ж-жжидов н-не б-берешь?
Я потом был свидетелем подобного, когда освещал секретариаты Союза писателей как корреспондент "ЛитРоссии": Михалков со всеми был на "ты", с пожилыми людьми как со школьниками разговаривал.
Перепугавшийся Поздняев оправдывается:
- Сергей Владимирович, да у меня и замредактора еврей, и ответственный секретарь...
Тогда Михалков ставит точку:
- Ну, ты одного жиденка еще возьми. Новоженов фамилия.
В результате этого звонка я стал работать в отделе информации.
Очень хорошо помню, как начинался рабочий день в редакции. Все время: пойдем по сто грамм, пойдем еще... Первое, что я увидел в первой своей газете, - это бутылка водки, батон хлеба за 28 копеек и колбаска, нарезанная ломтями. Такая была у меня журналистская практика. А впереди же - рабочий день; и выпивали по стакану и шли на задание. Умирали тогда исключительно от пьянства. Никто не умирал от рака или СПИДа.
* * *
Для меня родина - русский язык. Русским я считаю того, кто говорит, думает и шутит на русском языке. Ностальгию начинаю испытывать уже в Рязани.
Я еврей с чисто славянскими привычками: ем не вовремя, не занимаюсь своим здоровьем, много курю. Но чтобы остаться евреем, я не уехал в Израиль. Потому что там ты сразу становишься большинством. А еврей не может быть большинством. Ощущение исключительности, что ты не такой, как все, там сразу исчезает.
А вот мой сын уехал. Сначала в Израиль, потом в Штаты. Мне его очень жалко, у него в большом смысле нет родины. Он прошел несколько стадий. Начинал как ортодоксальный еврей. У него это не получилось, сейчас занимается мелким бизнесом.
Я изъездил Европу почти всю. Любопытства к загранице уже нет. Хочется назад, в Россию. Стало понятно, что и Россия больше, чем Россия. Что-то очень важное. Гораздо более важное.
Работа в газете была связана с разъездами. Нас постоянно посылали в глухие места, в так называемую глубинку. Я объездил всю страну, начиная от Южного Сахалина.
Когда меня исключили из института за все сразу, почти без права восстановления, то сказали, что есть единственный шанс:
- Привезешь характеристику с комсомольской стройки - мы тебя восстановим.
И я поехал в Ачинск на строительство алюминиевого комбината. Выдержал только семь месяцев плотником-бетонщиком самого последнего разряда. Потом отвалил опять в Москву, еле хватило на билет, двое суток ел один хлеб. Соседка по купе, приличная женщина, смотрела на меня с ужасом.
Москва - город, который по-настоящему мой. Везде почти я жил. Во всех спальных районах. В центре родился. Переезжал, менялся. Помню все свои маршруты, транспорт, все подъезды, в которых целовался, все квартиры, в которых выпивал. Так что не нужен мне берег турецкий.
Я ушел на телевидение из "Московского комсомольца", где проработал 13 лет. Когда появился в "Московском комсомольце", это еще отнюдь не была такая сверхпопулярная газета, - лимитированный тираж и самый низкий гонорар в России, на уровне районной газеты.
"Московский комсомолец" по жанру относится строго к таблоидной прессе. Но в свое время был выдвинут лозунг (и, кстати, он был мой): "Лучше желтая, чем бесцветная!". Ведь можно быть "желтой" газетой, но - никакой!
"МК", наверное, оказался первым изданием, которое откровенно заявило о себе: "Да, мы бульварная пресса!" Еще не было "Экспресс-газеты" и всех прочих. А вот когда они уже появились, возник вопрос: что, собственно, есть еще в "МК" кроме "желтизны"?!
...Очень жаль. Ведь традиции зрелой оппозиции были очень сильны. Достаточно вспомнить, что когда-то в "МК" работали Мандельштам, Шолохов, Трифонов... При большевиках эта газета была лимитирована, ее в 80-е годы в НИИ разыгрывали в лотерею. А номера со "Звуковой дорожкой" оборачивали в целлофан, она переходила из рук в руки, как вымпел. "Комсомолка" была большой и официальной, а "Комсомолец" - "молодежкой", где народ оттягивался и писал что хотел.
Получали за это, естественно, чудовищно мало. Строчка стоила 3 копейки. Три человека получали 110 рублей, пять человек - 140, еще человек семь - 60 рублей, остальные работали на гонорарах.
Меня самого в "МК" 20 лет назад пригласил Лева Гущин, тогдашний редактор. На 65 рублей, вести отдел юмора.
Еще работая в газете, поглядел я как-то на одного из своих знаменитых коллег и подумал с ужасом: "Буду таким же старым и буду все так же ходить по этим до колик знакомым коридорам..." И так мне жутко стало, надо было срочно что-то менять. Кроме того, как у всякого журналиста-газетчика, у меня был такой телекомплекс, зависть к тем, кто работает публично.
И тут я получил это странное предложение...
Тогда еще НТВ не было. Тогда был 4-й канал Останкино с генеральным директором Анатолием Григорьевичем Малкиным. У Малкина была мечта сделать свою информационную программу. Ну как же, у всех есть, а у нас нет. Но творческих возможностей тогда было, конечно, больше, чем финансовых. И Малкин через Диму Диброва, в то время главного режиссера 4-го канала, передал мне предложение сделать программу. Предполагалось, что она будет осуществляться силами "Московского комсомольца". К идее создания "Времечка" реально имели отношение только два человека - Малкин и Дибров.
Я не притворялся, что что-то понимаю в телевидении, знаю терминологию, язык, какие-то узкоспециальные вещи. Но я понимал в другом, в том, чему я учился всю жизнь, идя впотьмах, ошибаясь, набивая себе шишки: как сделать так, чтобы было интересно. Это мое качество соединилось с их умением нажать необходимую кнопку, чтобы все снималось, писалось, монтировалось.
...Когда я решил уйти на телевидение, Гусев, последний редактор "МК", спросил меня:
- Зачем тебе это надо? - и потом сказал одну фразу, которая почему-то запомнилась, хотя остальные уже стерлись: - И вообще, знаешь, пожилой еврей в кадре...
Я понимал, что действительно еврей, действительно пожилой, но как-то все же было обидно.
Когда я все же ушел во "Времечко", причем расстались мы с Гусевым нормально, он мне сказал:
- Я, конечно, не могу лечь поперек порога, чтобы тебя не пустить, но учти, ты делаешь страшную ошибку! Только единственное условие, - добавил Гусев, - ты у меня никого не берешь.
И я держался этой договоренности всегда, хотя были случаи, когда люди из "МК" приходили во "Времечко" сами, но они не прижились.
По прошествии времени я понимаю, что почти никто из "МК" не мог бы работать здесь. Ни один человек, прошедший газетную школу, мне не смог бы пригодиться. Все его навыки во "Времечке" только мешали бы.
Я подбирал свою команду по принципу любви. Находил людей, которые ничего не умели, учил их "от" и "до". За это они начинали меня немножко любить. А я их за то, что в них много вложено.
Я ни у кого не крал журналистов, не переманивал, я люблю делать их сам.
Как возникло название? Были старые записные книжки, в одной из которых нашлось название для телевизионной программы "Ну и время". Анатолий Малкин - мощный "генератор", он тут же сказал: лучше не "Ну и время", а "Времечко".
Это не была прямая фронда официальному "Времени". Хотя парадокс заключался в том, что программа "Время" очень быстро после нашего дебюта перестала существовать, тогда были только "Новости" 1-го канала. Потом "Время" появилось снова, пришли новые люди, они сказали: ну как же, такое хорошее название, такая замечательная традиция, пусть снова будет "Время".
"Времечко" задумывалось как своего рода новостийный театр (новостийное шоу), где действующими лицами являются буквально все - герои видеосюжетов, оператор, его камера, машина, которая возит оператора, шофер, ведущий выпуска и даже пепельница на столе у ведущего, если таковая будет иметься.
Моя теща от предыдущей жены говорила мне: "Лева, что это вы уходите от моей дочери? Поверьте, все женщины одинаковы". Я позволил себе усомниться и до сих пор считаю, что прав. Так же и с работами - много хороших, разных и интересных. А я вообще не однолюб.
Я благодарен Анатолию Григорьевичу Малкину как своему первому учителю за то, что он преподал мне главный, возможно, урок телевизионного мастерства - научил свободе. Научил не бояться людей, которые смотрят на меня с той стороны телеэкрана, не бояться камеры, вести себя раскованно, оставаться самим собой, что довольно сложно, потому что многие люди, даже профессиональные, перед камерой теряются.
С чувством глубокого удовлетворения хочется признать, что работа на телевидении довольно скоро избавила меня от разных иллюзий: и по поводу ТВ, и по поводу самого себя.
Я отношусь к тем, кого называют "шестидесятниками". Кто считает, что неважно, как человек одет, как подстрижен, главное - духовное. И также очень важно говорить о том, что главное - духовное. И очень важно, чтобы говорить об этом на кухне.
Очень долго пришлось себе доказывать, что внешнее - это проявление внутреннего. Особенно когда работаешь в визуальных жанрах.
Очень многие считают, что все заключено в словах. Но слова - это лишь часть правды. Я стал гораздо больше придавать значения так называемому внешнему. Пришлось в свое время задуматься об элементарных вещах. Ведь и ногти могут крупным планом показать.
Все приобретает значение: одежда, прическа, цвет глаз. Я понял, что у человека должна быть ответственность как у части окружающей среды за то, как она выглядит, эта среда. Человек должен ощущать себя частью пейзажа.
...Могу сказать, что ни минуты я не жалел и, несмотря на драматические события вокруг канала НТВ, не жалею о том, что в свое время согласился переменить судьбу, приняв предложение работать на ТВ. Это сделало мое существование еще более насыщенным, а это - самое главное, на мой взгляд.
И куда бы я теперь ни поехал или ни пошел в этом городе, отовсюду смотрит на меня Останкинская башня. Смотрит, как оставленная дома жена, как Ярославна
|
