 70-летний писатель, по собственному же ироничному замечанию, в последние годы живет в Москве, Мюнхене и в самолете между Москвой и Мюнхеном.
- Владимир Николаевич, случалось ли так, что чувство юмора выручало вас или подводило?
- Случалось и так, и эдак. Когда я еще был начинающим писателем, я устроился работать в редакцию сатиры и юмора Всесоюзного радио. И мне предложили сделать юмористическую передачу. Когда редактор ознакомился с тем, что я подготовил, то сразу же спросил: "У тебя вообще чувство юмора есть?" Я говорю: "Не знаю". √ "Живи, пока не узнаешь, а сейчас выкинь то, что собрал, и делай новую передачу". Так я понял, что чувства юмора у меня нет.
Но бывало, что это чувство помогало выжить. Я ведь очень долгое время был запрещенным писателем, и более того - исключенным из Союза писателей и все время преследуемым. А раз исключен из СП - считалось, что нигде не работаю. И вот приходит милиционер:
- Владимир Николаевич, начальник послал меня спросить: вы где-нибудь работаете?
- Работаю.
- А где?
- Здесь работаю, вот за этим столом.
- А кем вы работаете, если не секрет?
- Не секрет: я работаю писателем.
- Вас же исключили из Союза писателей!
- Льва Толстого даже из церкви исключили, а он все равно оставался тем, кем был. Из Союза писателей меня исключить можно, а из писателей - нельзя.
- А у вас есть какая-нибудь справка, что вы где-то работаете?
- Вы книжки мои видите? Это и есть моя справка. Вы можете себе представить, что книжки можно написать, не работая?..
Думаю, что в некоторых случаях, когда очень серьезным людям отвечаешь с юмором, это ставит их в тупик - они не знают, как на это реагировать.
- Вы автор не только "Чонкина", но и некогда популярных песен. Правда ли то, что одну из ваших песен √ "До старта четырнадцать минут" - любил петь Гагарин и даже Хрущев спел ее на трибуне Мавзолея?
- Вообще говоря, литературную жизнь я начинал со стихов, которые писал еще в армии, в 1954 году, и писал довольно долго - шесть лет.
Но с самого начала я хотел писать прозу, а она мне вовсе не удавалась: пером я абсолютно не владел - сюжеты у меня рождались какие-то безжизненные. Стихи же тем временем стали уже получаться, и спустя некоторое время я начал печататься. С прозой же ничего не получалось, пока я в 1960 году не написал повесть ■Мы здесь живем". Мне показалось, что она получилась. И она действительно очень хорошо была принята журналом "Новый мир". Ее опубликовали, у меня был первый литературный успех. Я сразу же бросил писать стихи и не писал их целых 25 лет.
Однако еще раньше, устроившись в редакцию сатиры и юмора Всесоюзного радио, я вдруг начал писать песни и в результате написал их штук сорок. Среди них были и ставшие довольно известными. Но с одной из них √ "До старта четырнадцать минут" - пришел просто незапланированный успех. Написав ее в сентябре 1960 года, я принес ее в редакцию на радио, и тут же редактор позвонила композитору Оскару Фельцману, который сразу же написал музыку. И в тот же день вызвали артиста Трошина, который и спел ее.
Уже на следующий день песня стала знаменитой, исполнялась по радио почти каждый день. Потом ее стали петь в ресторанах и где угодно. А в апреле 1961-го Гагарин спел ее в космосе. Потом и другие космонавты ее исполняли: например, мою песню пели друг другу по радио Николаев и Попович, когда в 1962 году полетели на двух кораблях в космос. И ее действительно только не спел, а процитировал с трибуны Мавзолея Хрущев. Он сказал: "Как правильно поется в одной, так сказать, современной песне современным, так сказать, языком, "на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы. Я верю, друзья".
Правда, потом одно слово в песне все-таки исправили: когда космонавты прилетели, Попович - позже выяснилось, что врал, - сказал: "Мы, космонавты, не курим". И уже без меня "закурим перед стартом" поменяли на "споемте перед стартом".
А когда эта песня прозвучала, ко мне вдруг стали проявлять большой интерес различные журналы и издательства, которые раньше мои стихи печатать не хотели, а тут мой телефон просто оборвали! И телеграммы слали - мол, очень хотим напечатать ваши стихи. Кстати говоря, и прозу мою стали хвалить. Однако стихов я почти никому не давал - я уже к этому времени почти все их выкинул.
Правда, четыре стихотворения все-таки отдал "Московскому комсомольцу", где отделом литературы в то время заведовал будущий министр культуры России Евгений Сидоров. Эти четыре стихотворения были напечатаны. И вдруг страшный скандал!
Оказалось, что мои стихи прочел маршал Малиновский. А говорят, он тоже пописывал стихи и, наверное, поэтому заревновал. Собрав в Главпуре или Генштабе каких-то важных генералов, он прочел им вслух мое стихотворение и сказал: "Это стихотворение стреляет в спину Советской армии". И вскоре после этого меня на два месяца взяли на переподготовку в армию.
Моя служба заключалась в основном в том, что я, разъезжая по воинским частям, выступал перед солдатами. К тому времени я уже был членом Союза писателей и обычно так и говорил солдатам: "Вообще-то я не поэт, а прозаик. Но прозу читать скучно, поэтому давайте я вам лучше почитаю свои стихи".
Обычно же я сидел за столом, покрытым красным сукном, рядом со мной сидел полковник - замполит этой части или дивизии. Я же говорил: "Моим стихам повезло в чем-то больше, чем моей прозе, потому что одно мое стихотворение читал с трибуны Мавзолея лично Никита Сергеевич Хрущев, а другое отметил в своем выступлении ваш главный начальник - министр обороны маршал Малиновский".
И вот я, читая это стихотворение, каждый раз смотрел на замполитов. И каждый раз удивлялся, потому что замполиты аплодировали, хотя я видел, что им не нравится. Но ведь мое стихотворение ╚отметил╩ сам министр обороны! Поэтому они и хлопали.
- Ваша первая повесть "Мы здесь живем" была опубликована в "Новом мире" Твардовского. Как Александр Трифонович относился к вам?
- Эту повесть я принес в "Новый мир" еще в сентябре 1960 года. Я пришел просто с улицы, никому не известный - я тогда работал на стройке.
Через неделю получаю телеграмму - просят срочно прийти в "Новый мир". Оказалось, что уже вся редколлегия, включая Твардовского, прочла мою повесть.
Уже в 1961 году, после публикации повести, я принес рассказ "Расстояние в полкилометра". Твардовскому он очень понравился. Однако позже наступили другие времена: в опале были и я, и "Новый мир". Твардовский хотел спасти журнал и поэтому очень не хотел печатать слишком острые вещи. Я же принес первые главы "Чонкина". Александр Трифонович, прочтя, сказал, что это неталантливо, неумно и неостроумно. Так он, к сожалению, отнесся к "Чонкину".
- А Чонкин - это персонаж собирательный или же у вашего героя есть реальный прототип? И откуда такая благозвучная фамилия?
- Стою я однажды в очереди за газированной водой и слушаю разговор двух женщин √ одна спрашивает, как живет другая. "Да вот плохо живу, - отвечает "газировщица". - Сыну 14 лет. Здоровый балбес, ботинки 46-го размера, но хулиганит, в школу не ходит, уже в милицию приводы были, и участковый сказал: "Смотри, погибнет твой сын - попадет в тюрьму, а там с ним что угодно будет: срок отсидит, пидарасом заделают".
Женщина восклицает: "Что ты говоришь?! А отец что же?" √ "Отца нет. Он в первый день войны ушел на фронт и не вернулся. Полковником был". Шел же 1958 год.
И вот я посчитал - отнял от 58 14 и еще девять месяцев прибавил, но все равно - что-то не то получается! И тут вспомнил, что, служа в армии, встречал таких вот женщин (они обычно работали при кухне) - несостоявшихся вдов. Многие из них рассказывали, что перед войной были у них женихи, но потом они погибли. И почему-то все по званию были не меньше полковника!
Тогда я представил, как эти женщины мечтают о том, как могла бы сложиться их жизнь, если бы не "проклятая война", и выдумывают такие сказки. Я сразу понял, что это как раз тот замысел, который все время во мне зрел. Я быстро пошел домой и одним махом написал рассказ "Вдова полковника": рассказ о том, как женщина встретилась на танцах с солдатом, служившим в летной части, а утром началась война, и солдат, вскочив, убежал в свою часть, оставив женщине свою фотокарточку. И вот женщина стала писать сама себе письма от имени того солдата (другим-то письма с фронта приходили, и ей было завидно). В них она описывала его воздушные бои и какой он вообще герой. Так в конце концов он стал у нее полковником и Героем Советского Союза. Однако поскольку в конце войны она не знала, что с ним делать, то самой себе прислала похоронку: "Ваш муж геройски погиб". И сама же в это поверила.
И вот я, написав этот рассказ, стал думать: а каким же на самом деле был этот человек, которого она вознесла на такую высоту? Думал-думал и все больше убеждался в том, что он должен быть рядовым и никак не в чине полковника и не героем. Однако никакого зрительного образа передо мной не было. А в литературе, как в живописи, - надо увидеть своего героя: какого он роста, какие у него уши, глаза, нос. Если не увижу этого - написать не смогу.
И вдруг вспомнил, что, когда еще служил в Польше, наблюдал такую картину: стою на плацу, мимо едет лошадь, запряженная в тяжелую немецкую телегу, но на телеге никого нет. Удивившись, посмотрел под телегу, а там какой-то солдат зацепился ногой за вожжу, и вот лошадь идет и тащит его, он трется мордой о землю, но никаких попыток освободиться не предпринимает.
На другой день я стоял на плацу уже со своим приятелем и снова увидел ту же лошадь, но на этот раз она бежала бойко, а на облучке развалясь сидел маленького роста солдат. У него был очень геройский расхристанный вид: пилотка на ушах, из-под нее болтался размотанный грязный бинт. Я спросил у приятеля: "Кто это?" √ "Разве не знаешь? Это ж Чонкин!" Больше я про этого Чонкина ничего не знал, кроме того, что его вскоре случайно убили на охоте. Но в памяти у меня остался вот этот нелепый образ. И когда я об этом вспомнил, понял: все, роман у меня уже есть!
Уже много лет спустя я получил письмо от одного полковника, служившего там же, где и я. Он написал, что знал солдата, очень похожего на моего Чонкина, только фамилия у него была якутская - Чонгин. А мне вот запомнилось Чонкин. Правда, поначалу я еще пытался изменить фамилию, поскольку меня обвинили в подражании Теркину. Я пробовал поменять и так, и эдак, но ничего не получилось. Так Чонкин остался Чонкиным.
- Известно отношение советских властей к "Чонкину". А известно ли вам отношение нынешних российских правителей? Того же министра обороны Иванова? Ведь раньше военные были поголовно против вашей книги.
- Да, раньше военные были против "Чонкина" все подряд. Но дело в том, что книга была настолько запрещена, что о ней вообще говорить было нельзя. Заговорили лишь после того, как "Чонкин" был опубликован в журнале "Юность". Причем говорили, что Чонкин - это ужасный персонаж, а автор - совсем плохой человек. Это говорили министры обороны, начальники Генштаба, а клуб Героев Советского Союза, в который входили генералы и полковники, даже написал открытое письмо главному редактору "Юности" Дементьеву, в котором высказал возмущение тем, что сбежавший из СССР предатель Войнович клевещет на народ и глумится над его страданиями.
Что же касается нынешней власти, то недавно произошел такой случай. Один московский театр поставил по "Чонкину" довольно смешной спектакль и поехал с ним в Екатеринбург. И там этим спектаклем вдруг жутко возмутилась местная епархия, а в газетах стали требовать его отмены. Но сейчас другое время - этим они только привлекли внимание, поэтому публики было полно. Я потом даже поблагодарил их в газете за хорошую рекламу. И вот тамошние журналисты решили выяснить мнение местных военных. И какой-то полковник (начальник пресс-службы Приволжско-Уральского военного округа. - С.Ш.) сказал: "У военных к "Чонкину" самое разное отношение, но это не армейское дело - запрещать или разрешать какие-то книги". Это уже здоровый подход к делу.
- А смогли бы вы сегодня написать нечто подобное "Чонкину"?
- Сегодня ничего подобного я уже не написал бы, потому что мне представляется, что таких героев, как Чонкин, Теркин, Швейк, рождают не только авторы - их сама эпоха рождает. И сейчас нужен уже какой-то другой герой.
Сергей Шапран
Минск, специально для "Субботы". Фото автора
30.06.2003
7
|
