Судьба свела меня с Самарием Гурарием уже более полувека тому назад. Тогда я работал в редакции журнала ⌠Огонёк■, в фотолаборатории -печатником, а он приходил ко мне со своими негативами и всегда говорил: -⌠Сделай из этого шедевры!■. И когда я, посмотрев негативы, замечал, что они могли бы быть и получше, он отвечал мне формулой: ⌠Нет плохих негативов, есть плохие печатники!■

Это был не лучший период в его жизни - еще недавно фактически личный фотограф Сталина, он был ⌠разжалован в рядовые■: придрались к какой-то ерунде (как раз начиналась компания по борьбе с космополитами), вышибли из ⌠Известий■, где он был фотокорреспондентом ╧ 1, запретили работать в центральной печати и использовать свой архив. Хорошо еще, что его не отобрали и вообще не посадили, что в ту пору было обычным явлением. Так произошло с предшественником Гурария по обслуживанию ⌠отца народов■ Сергеем Блохиным... И Гурарию пришлось искать пропитание там же, где уже пристроились многие его коллеги - в журнале ⌠Клуб и художественная самодеятельность■ и других профсоюзных изданиях, которые высокое начальство всерьез не принимало. И еще был один источник пропитания ≈ съемки групп на различных профсоюзных же мероприятиях, которых, к счастью, происходило немало. Люди вообще любят сниматься в группах по любому поводу. И тут я получил от Самария первый урок. Однажды, печатая ему такую группу - человек пятьдесят - я всё запорол ≈ видимо, после пробы упало напряжение в сети, а я отшлепал весь тираж, и при проявке обнаружилось, что ⌠недодрал■... Ну, конечно, тут же переделал, а потом рассказал об этом Самарию, ахая, что столько бумаги испортил. Он посмотрел на меня с удивлением и сказал: ■Нашел чему расстраиваться - ты свой труд, время свое жалей, а бумага - это же просто расходный материал, ее через твои руки проходит и будет еще проходить - сотни метров!■ И я стал ценить свой труд с тех пор гораздо выше.

Когда стало ясно, что Сталин уже одной ногой в могиле, в ⌠Огоньке■ стали спешно готовить похоронный номер √ собирать подобающий материал, разыскивать фотографии повыразительнее - отражающие величие ⌠отца и учителя■, и тут вспомнили о Гурарии, в архиве которого этого добра было навалом. Всего выпустили два траурных номера, сделанных ⌠с придыханием■, и в них поместили действительно впечатляющие портреты, работы Гурария (один из них показался мне настолько значительным, даже знаменательным, что я отпечатал экземпляр для себя, чтобы сохранить этот снимок как кусок истории, он и поныне сберегается в моем архиве). Однако, гипноз непререкаемости распоряжений ⌠сверху■ оставался еще незыблемым, и авторства под этими портретами указано не было┘

Потом пришла хрущовская ⌠оттепель■, Самарий Гурарий был восстановлен в правах и стал работать в газете ⌠Труд■, где быстро завоевал ведущее место среди фотокорреспондентов. Теперь мы с ним встречались уже и на съемках √ я в это время начал выступать на страницах журнала в роли фоторепортера, и Самарий продолжал помогать мне нарабатывать профессиональные навыки. Однажды произошел курьезный случай √ шла пресс-конференция в Академии наук, посвященная благополучному завершению очередного космического полета √ на землю возвратили двух собачек √ Чернушку и Звездочку. Как всегда на таких съемках было много фоторепортеров и кино-телеоператоров, стояли тесно, плечом к плечу, и вдруг одно из этих ⌠плечей■ возникло перед моим объективом. Я, не глядя, отстранил локтем, причем весьма решительно, бесцеремонного коллегу, и услышал: ⌠Юрка, ты что!" Это был Гурарий, и мне оставалось только сказать: ■Делаю точно так, как вы учили, господин капитан-наставник!■ Но действия мои он в принципе одобрил и продолжал мне во всем помогать, не только в работе, но и в разных житейских делах, и наши отношения вскоре стали попросту дружескими. Еще один рабочий момент. Мы снимали прибытие в Москву главы Алжира Ахмета Бен Белы, кажется, так его звали. Основной √ обязательный снимок √ встреча на аэродроме, проход вместе с Хрущевым и Брежневым перед приветствующим народом. А после этого надо мчаться в Кремль, где состоятся официальные приемы у советского руководства. Снял я этот проход, бегу к машине, и вдруг с ужасом вижу, что задняя крышка у камеры распахнута настежь, и на пленку лепит ослепительное солнце┘ Приехали в Кремль, состояние мое жуткое, Самарий спрашивает ■Что с тобой?■ √ ⌠Да засветил я пленку встречи, мне же голову оторвут!■ √ ⌠Ну, до этого дело не дойдет, приходи, я тебе дам такой кадр, у меня несколько дублей┘" После этого я успокоился и нормально продолжил работу. Впрочем, и с тем кадром всё обошлось √ хотя вся пленка оказалась засвеченной, один единственный снимок чудом сохранился √ именно тот, обязательный┘ Но плечо друга оказалось вовремя подставленным, правда, не так, как тогда на пресс-конференции.

Ну а потом пошли годы и даже десятилетия постоянного общения √ и на съемках, и в домашней обстановке, и на выставках, и на различных мероприятиях фотосекции Союза журналистов. А одна встреча оказалась уже вообще неожиданной √ на главной улице Лейпцига, украшенной ярмарочными атрибутами √ приехали мы туда не по работе, а просто посмотреть знаменитую ярмарку, приехали с женами √ он из Праги, я из Берлина, где мы гостили у нашего друга. Конечно, тут же сфотографировались √ фотографы, как это ни удивительно, тоже иногда снимаются на память. А затем наши встречи на несколько лет прекратились √ Гурарий уехал на ПМЖ в США, и какое-то время отсутствовал, а потом начал иногда наведываться в Москву. В одно из таких посещений √ а это было накануне пятидесятилетия Победы - я взял у него интервью для журнала ⌠Советское фото■, где в это время работал, и оно было опубликовано в юбилейном номере. Привожу его полностью.

⌠С первых же дней войны я, тогда фотокорреспондент "Известий", был прикомандирован к Ставке Верховного главнокомандующего, поэтому побывал на всех фронтах, снимал ноябрьский парад на Красной площади, первый залп "Катюш" под Москвой, Сталинград, бои за Украину и Белоруссию, поверженный Берлин┘. Одним из самых запомнившихся для меня событий стала Крымская конференция.

В конце января 1945 года меня срочно вызвали с фронта в редакцию и приказали самым тщательным образом подготовиться к ответственейшей съемке, причем быть в штатской одежде. Это последнее требование оказалось выполнить наиболее трудно: никакой штатской одежды у меня в ту пору не было, так что пришлось раздобывать.

Через несколько дней в указанное время прибываю на Курский вокзал, все тонет во тьме √ светомаскировка тогда еще соблюдалась. Все было "спец" - спецзадание, спецэшелон, спецвагон для кинофотогруппы. Съемочной группой командовал Сергей Герасимов, известный кинорежиссер. Меня предупредили, что я единственный советский фоторепортер, которому доверено представлять всю прессу страны.

Приехали мы в Ялту, где на конференции главам трех союзных держав предстояло обсудить завершающий этап войны против гитлеровской Германии и послевоенное устройство мира. Город был настолько безлюден, что создавалось впечатление, будто оттуда выселили всех жителей. Начали прибывать союзники.

Особенно поразил меня Рузвельт. Когда на аэродроме приземлился его самолет, американского президента спустили на специальном лифте - он сидел в инвалидном кресле-коляске. В пенсне, черной накидке он показался мне очень похожим на Чехова. Весь его облик говорил о недюжинном внутреннем мире и... болезни. Полной противоположностью, во всяком случае, внешне, являлся Черчилль √ насупленный, с неизменной огромной сигарой в зубах √ он с ней и из самолета вышел. Чувствовалось, что это очень волевой и своенравный человек. Со Сталиным они держали себя почтительно, и, казалось, что они его не только уважали, но и побаивались √ вероятно, так оно и было.

В один из дней мы должны были снимать Большую тройку в Ливадийском дворце, где шли переговоры. У меня с собой были две "Лейки", заряженные "кодаком". Объектив √ широкоугольник, 35 мм. Пока члены делегаций прохаживались и беседовали, я снимал жанровые кадры, и в одной камере пленка почти подошла к концу. Взялся за вторую.

Главы трех великих держав уселись в кресла специально для фотографирования. Я сделал этот кадр, естественно, с несколькими дублями, и помчался проявлять в отведенный для нас дом. Там непременно дежурил чекист. Открываю камеру и с ужасом вижу, что не перемотал пленку обратно в кассету √ боже мой, я же её засветил! Крышку захлопнул и, ни жив, ни мертв, стал проявлять. Что я пережил за эти десять минут, передать трудно √ что там осталось на этой пленке? От этого в буквальном смысле зависела моя жизнь, ведь все фотографии просматривал лично Сталин и отбирал, какие куда дать. Чекист спрашивает: "Ты что это, Самарий, такой бледный?" Устал, говорю, просто, а у самого в голове одна мысль, что меня ждет, если этот главный кадр засвечен? Выхватываю из бачка ещё не промытую пленку и вижу √ есть! Вот он, этот снимок, спасся, и меня спас! А через два кадра от него пошла засветка. Пощадила меня судьба...

Страх перед Сталиным был такой, что все на цыпочках ходили, а из кабинета задом пятились. У меня в его присутствии разум попросту выключался, и спасал меня только профессиональный автоматизм. Это теперь легко говорить о нем все, что угодно, а тогда┘ Нет, это не был, так сказать, голый страх, тут примешивались ещё и другие чувства √ уважения, любви, даже благоговения, и что-то ещё трудно улавливаемое. Все надо рассматривать с позиций своего времени.

А мой снимок тройки, из-за которого я столько пережил, в "Известиях" напечатан не был, вместо него на первой полосе почему-то стоял скучный снимок Н.Власика √ генерала, начальника сталинской охраны. Видимо, так распорядился сам "хозяин". Мой снимок появился в "Правде", но с замазанным фоном... . Потом был конец войны, Парад Победы, Потсдамская конференция, но это уже "другая глава".

Удивительно перекликается этот эпизод с описанным мной случаем с засветкой ⌠аэродромного■ кадра, только, разумеется, масштаб иной, время другое и угроза ⌠карой■ не идет ни в какое сравнение со сталинскими порядками.

Тогда же, в тот приезд мне пришлось помочь моему другу в двух делах. Первое √ книга ⌠Это история■. О ней уже сказал здесь, в нашей фотогалерее Лев Бородулин. Она представляет собой очень впечатляющее издание, теперь уже является библиографической редкостью. По своему содержанию и оформлению это подарочное издание, а посему Гурарий и дарил ее очень важным и высокопоставленным людям, начиная от Президента Бориса Ельцина. Составление дарственных надписей Самарий Михайлович доверил (и поручил) мне. Иногда звонил ночью и говорил - утром надо отвезти тому-то, давай приезжай пораньше (дело в том, что и писал эти надписи я, просто почерк у меня был более подходящий для таких посвящений). Единственная надпись, которую сочинил и вписал он самолично, была на книге, подаренной мне: ⌠Юре Кривоносову моему верному другу и прилежному ученику, с которым пройдено более четырех десятилетий. С любовью Самарий Гурарий. 7 марта 1995 г.■.

В те дни нашего каждодневного общения я обратил внимание на необыкновенно красивую звезду Давида, сверкавшую на его груди на такой же изящной золотой цепочке. ⌠Мне повесила ее моя мама, когда я был еще очень маленьким, - сказал он, - и заповедала всегда ее носить, я ее и не снимаю┘ Может быть, поэтому все трудные моменты в моей жизни всегда благополучно преодолевались┘■

А двумя месяцами позже мы с ним готовили его фотовыставку, посвященную пятидесятилетнему юбилею Победы. Это были недели настоящих мучений: за месяц до открытия мы привезли в Манеж, где было определено место выставке, всё необходимое √ багет, паспарту, фотографии, и только в последний день ее, наконец, всю закантовали┘ До вернисажа оставались считанные часы, половина работ еще лежали грудой на полу, и развеска шла неимоверно медленно. На Самарии просто лица не было, и когда осталось три часа, я ему сказал: ⌠Езжай домой, приведи себя в праздничный вид, и приезжай, а я тут пока всё сделаю, главное √ не волнуйся, мы всё успеем, и потом тебя же хранит твоя заповедная звезда, значит обязательно всё кончится благополучно┘■ Честно говоря, я просто испугался за него √ не надо забывать, что ему уже было без году восемьдесят, возраст совсем не для таких встрясок┘ Пока он отсутствовал, мне удалось нажать на рабочих, и за пять минут до открытия выставки экспозиция была готова, а когда приглашенные уже поднимались по лестнице √ выставка располагалась на втором этаже, √ я прикрепил к фотографиям последнюю подпись┘

Красивый и нарядный Самарий Гурарий встречал гостей, словом, всё образовалось в лучшем виде, и выставка прошла с большим успехом. Затем он уехал в Америку, где готовилась к изданию его новая √ итоговая книга, потом прилетал иногда на короткий срок в Москву, а в 1999 году его не стало┘ Но он продолжает жить в своих поистине исторических фотографиях, которые навсегда останутся свидетельствами нашей такой непростой эпохи┘

Юрий Кривоносов, специально для SEM40

8