 Так уж счастливо сложилась его военно-фотографическая судьба, что "последний снимок войны" √ "водружение знамени победы над Рейхстагом в Берлине" - лучше всех удалось запечатлеть все тому же Евгению Халдею. Фотография сразу облетела мир и принесла славу всему советскому народу и, конечно, автору. Но война для него не кончилась: впереди была Япония и суд над военными преступниками в Нюрнберге. Евгений и там сделал кадры, вошедшие в славную фотолетопись Великой Отечественной войны. Но недолго наслаждался славой Халдей. Наступала мрачная пора антисемитизма. Партийные чиновники не могли примириться с тем, что в их центральном органе печати - газете "Правда" - работает еврей. Повод для изгнания нашли быстро, обвинив Халдея в пропаганде... мародерства. На обеих руках одного из солдат, помогавших водружению победного знамени, переусердствующий партработник обнаружил пару часов. Надо было иметь очень сильную лупу, что бы на этом, почти что панорамном снимке, можно было увидеть или отличить часы от компаса.
Суд был скорый, приговор был суров и обжалованию не подлежал. Обиженный и униженный, он долго оставался не у дел, пока кто-то из старых друзей не помог ему устроиться в маленький журнал, освещавший острые проблемы сельской самодеятельности.
Лишь несколько лет спустя после смерти Сталина имя Халдея вновь стало появляться в прессе. Шли годы. Мы часто встречались на разных выставках и фотографических тусовках.
Вскоре и у меня возникли непредвиденные обстоятельства, и я надолго оказался вдали от привычной среды, но моя фотографическая жизнь продолжалась. Летом 1992 года оказался в Берлине и сразу же направился к Рейхстагу, где 47 лет тому назад закончился мой боевой путь из Москвы. Не без волнения, приближался к цели, но прежде Рейхстага увидел... Халдея. Я узнал его сразу по огромной, знакомой мне фотографии, которая висела у него на груди.
Видимо, и я был еще в пределах узнаваемости. Женя пошел мне навстречу, и со словами: "Где только не встретятся два еврея?", мы на радостях обнялись и расцеловались. Тут только я заметил что на нас направлены кинокамеры. Немецкие операторы были очень довольны моим, не предусмотренным сценарием, вмешательством, сказав, что наша встреча очень хорошо вписывается в фильм, который назывался "Большой фотограф с маленькой лейкой". Фотоаппарат "Лейка" - гордость Германии 20 века, также висела на моей груди.
 Мы договорились встретиться вечером. Куда-нибудь идти в ресторан Женя отказался, сказав, что встреча для нас станет более интересной, если рядом будут его фотографии. С его позволения, я приехал с моим приятелем, бывшим российским фотографом, живущим в Берлине, имея при себе необходимый для этого торжества набор. Гостиница располагалась в бывшем восточном Берлине, и все там было отвратительно. Нам не разрешили войти к нему в номер, не разрешили расположиться в холле. Все наши просьбы, несимпатичный портье отклонял, указывая на стену, где висел длинный перечень под заголовком "Streng verboten." (Строго запрещается). Настроение было испорчено окончательно, и мы решили отложить встречу до лучших времен, так как уже утром Женя должен был возвращаться в Москву.
"Лучшие времена", не без моей помощи, наступили очень скоро: Халдей, по приглашению "Союза Ветеранов ВОВ Израиля", приехал в страну, где был достойно встречен. Ветераны Израиля позаботились обо всем: он жил на полном пансионе в лучшей гостинице Тель-Авива, на берегу моря, холодильник в его номере никогда не оскудевал и, друзья, которых здесь у него оказалось не мало, навещали его в любое время. Он мечтал побывать в Иерусалиме у Стены плача. Я был рядом и видел как он, достав из сумки маленький альбомчик, стал его перелистывать и нашептывать какие то слова. Я решил, что лучше в такие минуты ему оставаться одному.
Отойдя, все же решил его сфотографировать, но с первого раза не удалось: показалось, что дрожат мои руки. Навел снова и понял - это дрожат плечи Халдея. В руках он держал портрет матери. Ее убили во время очередного погрома. Пуля смертельно пронзив мать, застряла в его тельце. Жене было тогда один год. Эту историю я знал раньше, когда мы, однажды, вспоминали о своих первых ранениях. Потом - портрет отца, которого погубили чекисты, затем - трех сестер, заживо погребенных в годы оккупации.
Он еще долго сидел перед Стеной, перебирая, наверное, в памяти погибших родственников и свою нелегкую жизнь.
Перед самым отъездом, просил меня сходить с ним на рынок. "Меня встретят дочь и внук, чем я их удивлю?" - рассуждал вслух Женя. "Сувениров из разных стран я уже им навез, а вот таких овощей и фруктов они никогда не видели". Он по-детски радовался, выбирая из этого изобилия по одному экспонату, а мне приходилось долго объяснять любезным продавцам поведение странного покупателя. С трудом удалось его остановить - сумка становилась уже неподъемной. Операция по прохождению таможен, чудом прошла удачно.
Следующий раз я приехал в Москву уже тоже как гость "Союза Ветеранов ВОВ России" на празднование 50-летия Победы. Мне бесплатно "выправили" Российский паспорт, а "Огонек" - по старой, доброй памяти, аккредитовал меня для съемки праздника.
Я решил продлить себе праздники и пробыть в Москве, городе, где я родился, жил, учился и оборонял ее в годы войны, как можно дольше...
Снова включился в фотографическую жизнь, часто бывал в гостях у еще живых коллег и, конечно же, у Халдея.
Год 1995, год 50-летия Победы, был годом его личного триумфа, кульминацией которого можно считать седьмой Международный фестиваль фотожурналистов, который проходил во Франции. Его торжественным финалом стало чествование двух "патриархов" военной фотографии, двух евреев: Евгения Халдея и американца Джо Розенталя. По сюжету фотографии их очень похожи, только у Розенталя: американцы водружают знамя победы на каком-то отбитом у японцев острове. Президент США Рузвельт, увидев эту фотографию, рекомендовал ее как символ победы Америки. Этого было достаточно, чтобы в миллионных тиражах были выпущены открытки, статуэтки, медали, значки и многое другое.
Поддерживая друг друга, два "патриарха" стояли на сцене, с подвешенными на груди их знаменитыми фотографиями, а переполненный зал, стоя аплодировал им целых четверть часа.
Президент Франции присудил им высшую награду "Рыцарь ордена искусств". Так писала пресса, так рассказывал Женя.
Нe припомню, чтобы кто-нибудь при жизни удостаивался такой чести. Разве что Сталин, в день своего семидесятилетия. Так это было в далеком 1949г, в том самом роковом, когда за ту же самую фотографию Халдей подвергся анафеме.
 Вернувшись в Москву, Женя рассказал, что в этом году к нему было буквально паломничество киногрупп со всех концов света. Он легко объяснялся со всеми на "идиш", и все его почему-то понимали. Киношники старались не утомлять "патриарха", да и сами не очень перерабатывали, увозя поистине уникальные сюжеты.
Пытаясь объяснить этот феномен паломничества, мы прикинули во сколько обошлась бы подобная съемка у Розенталя. Сколько сил, времени и денег пришлось бы затратить киногруппе, перенося громоздкую и тяжелую свето-кино аппаратуру из комнаты в комнату, с этажа на этаж, в музей сувениров по его фотографии, в летний и зимний сады, где он лично выращивал цветы.
Совсем по другому у Халдея. Он умело и со вкусом, расположил в одной комнате рабочий кабинет и спальню, столовую и библиотеку, гостиную и фотолабораторию, а на оставшихся местах развесил знаменитые фотографии, чтобы гости могли сразу понять, что не ошиблись адресом.
Да и местожительство выбрал очень удачно - Международный аэропорт "Шереметьево" - совсем рядом, а Москва - далеко. Ни трафика, ни бесконечных пробок. Пока самолет и экипаж заправляются и готовятся к обратному рейсу, можно изловчиться и сделать полнометражный фильм, поскольку не надо (просто нет места) менять точки съемки и света, имея к тому же такого опытного продюсера в лице самого Халдея.
Был я и на скромном его 80-летии и на вскоре наступивших похоронах. Хоронили также скромно, но при огромном стечении народа. Приехали из США "могикан" военной фотографии Самарий Гурарий и сын фронтового друга Халдея - фотограф Калман Каспиев, который опекал Женю в тяжелые годы.
С американской деловитостью, Каспиев, безошибочно определив who is who, надел на наши головы кипы, и, в наступившей внезапно тишине, прочел "кадиш". Нам оставалось лишь сказать "аминь".
Многие впервые увидели, как провожают в последний путь еврея, многие - только сейчас узнали, что Халдей - еврей.
Можно сказать: Большой Еврей, Большой Фотограф.
|
