Произошла эта история, свидетелем которой довелось мне стать, в недоброй памяти времена, когда начиналась кампания борьбы с "безродными космополитами".
Однажды в вестибюле ЦДРИ я увидел большой лист ватмана, гласивший, что такого-то во столько-то состоится диспут по книге Ильи Эренбурга "Буря".
Я знал кое-что о диспуте наркома просвещения Луначарского с церковниками о религии, о литературных диспутах в Политехническом музее, где блистали Брюсов, Маяковский и Есенин. Но то были 20-е годы, а ныне - конец сороковых...
Наступил долгожданный вечер. Большой зал заполнился целиком. Президиум состоял человек из двадцати. В первом ряду √ раздувшийся Софронов, рядом √ богатырская фигура Первенцева, ставшего известным благодаря написанной ещё до войны книге "Кочубей" (кто её теперь помнит?). Сверкал оскалом стальных зубов, взамен выбитых в пьяной драке в "Арагви", драматург Суров. Блестел бритым черепом Бабаевский; виднелось пропитое лицо Михаила Бубённова, автора романа "Белая берёза", творческий путь которого укладывался в ходившую тогда по Москве эпиграмму: "Белая берёза, белая головка, белая горячка, Белые столбы..."
Председательствовал знаменитый критик Ермилов, которого художники в дружеских шаржах изображали с суковатой дубиной в руках.
Словом, ареопаг собрался грозный. А с краю в тёмной рубашке и сером пиджачке примостился виновник торжества √ Илья Эренбург, посасывающий с невозмутимым видом незажжённую трубку.
Диспут начался. С самого начала пошёл он странно: выступавшие ораторы наперебой старались лягнуть роман и автора, изощряясь в обвинениях и выискивая в романе лишь только недостатки.
Эренбург продолжал невозмутимо посасывать свою трубку, словно всё это его совершенно не касалось.
Обличительный пафос выступавших иссяк, и в зале повисла пауза. Председательствующий задал стереотипный вопрос: "Может, кто-нибудь ещё хочет высказаться?" Вопрос явно был задан для проформы √ игру сделали, автора потоптали, осталось добить.
- Разрешите мне! √ вдруг раздался в тишине голос из зала.
По проходу к трибуне решительным шагом шёл человек.
Был он голубоглаз, русоволос, на синем бостоновом костюме пестрели планки наград. В то время награды были боевые, не юбилейные.
- Да что же это такое, дорогие товарищи? - начал он.
В президиуме насторожились, зал оживился.
- Я не понимаю, что за диспут такой? - продолжил оратор. - Вы тут все на товарища Илью Эренбурга нападаете, а за что? Я, например, роман читал, он мне понравился. Интересно было! И вообще мы, фронтовики, товарища Илью Эренбурга очень уважаем. Мы на фронте, бывало, друг у друга из рук газеты рвали с его фельетонами. Как он там Гитлера продёргивал и всех фашистов!
В президиуме обеспокоено заёрзали: хорошо отлаженный спектакль поворачивал не в ту сторону.
Первым опомнился Ермилов - кто-кто, а он поднаторел в таких делах.
- Вы, собственно, кто такой? - перебил он оратора.
- Как кто такой? - удивился тот.
- Да, кто вы такой? - наседал Ермилов.
- Я?.. Михайлов я, - слегка смешался выступавший.
- Нет, вы по специальности кто? - наседал председательствующий.
- Я... инженер... А что? - несколько растерянно ответил Михайлов.
- Так как же вы, товарищ инженер, можете судить о том, чего не понимаете? Здесь перед вами виднейшие писатели современности! - Он сделал широкий жест в сторону сидевших за ним. - А вы навязываете им своё дилетантское мнение! Стыдно, товарищ!
Виднейшие писатели современности возмущённо загудели.
Товарищ инженер смутился и ушёл с трибуны.
- Позвольте, я прошу слова!
Голос был негромкий, но его услышали все.
Пряча в карман трубку, к микрофону шёл по авансцене Илья Эренбург. В пылу обличительного азарта о присутствии автора забыли, и он неожиданно напомнил о себе.
- А что ещё? Что ещё? - спохватился Ермилов. - Зачем? Выступления закончены! - И даже протянул через стол руку, преграждая Эренбургу дорогу к трибуне.
- Нет уж, простите. - Эренбург дошёл до микрофона, и голос его стал отчётливо слышен в зале. - Диспут шёл о моём произведении, я вас слушал, а теперь хочу кое-что сказать моим оппонентам. Надеюсь, я имею на это право?
"Чего там ещё?", "Это ещё зачем?", "И так всё ясно!", "Не задерживайте нас!" - понеслись возгласы из президиума.
Но тут возмущённо заговорил и загудел зал: "Пусть говорит!", "Дайте ему слово!", "Он же автор!", "Автору слово!"
Крики нарастали, и президиум стушевался.
- Ну ладно, пусть уж! - милостиво бросил кто-то из президиума.
- Слово имеет товарищ Эренбург! - объявил Ермолов.
Эренбург дождался тишины и негромко начал:
- Я хочу искренне поблагодарить всех присутствующих, проявивших интерес к моему роману и пришедших на этот диспут.
Я внимательно выслушал всё, что тут было сказано по поводу моего романа, и хочу сказать, что, принимая критику в свой адрес, я тем не менее не во всём согласен с некоторыми выступавшими товарищами. И вообще я не согласен, что в моём романе всё так плохо. В этом меня убеждают письма многочисленных читателей, которые мой роман одобряют. Я бы мог принести их сюда, но их так много, что захватить их все мне было просто невозможно, и я взял лишь одно, которое мне особенно дорого. Разрешите мне его прочитать!
С этими словами Эренбург не торопясь вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник, раскрыл его и достал листок, который осторожно развернул перед собой.
- "Эренбургу Илье Григорьевичу". - Во внезапно наступившей тишине его негромкий голос зазвучал ясно и отчётливо, доносясь до последних рядов зала. - "Прочёл Ваш роман с интересом. Желаю дальнейших творческих успехов. С уважением - Иосиф Сталин".
По залу прокатился вздох.
А Эренбург, закончив чтение, повернул листок лицом к залу. И все увидели на нём красный гриф правительственной телеграммы. Не удовлетворившись произведённым впечатлением, он прошёл на своё место перед столом президиума, демонстрируя сидящим за ним свою телеграмму.
Из зала это выглядело так, будто телеграммой он утёр их внезапно вытянувшиеся лица.
Потом Эренбург скромно сел на своё место с краю стола, бережно сложил и аккуратно убрал в бумажник драгоценный листок.
Это стоило увидеть.
Хороши были физиономии в президиуме - с отвисшими челюстями, с вытаращенными глазами. На лицах выражение - от полнейшей растерянности до явного ужаса.
Из задних рядов президиума какие-то согнутые фигуры стали поспешно шмыгать за кулисы.
Устроители диспута в своём обличительном рвении упустили из виду, что Илья Григорьевич Эренбург, хоть и вполне попадал под разряд "безродных космополитов", был не просто писатель и еврей - он был тот самый "умный еврей при губернаторе", без которого некому было бы произносить на "конгрессах в защиту мира" блестящие прокоммунистические речи на неплохом французском языке. Борцы с космополитизмом явно перестарались. Вскоре роману Ильи Эренбурга "Буря" дали Сталинскую премию...
|
