Родился в Варшаве, входившей тогда в состав Российской империи. Судя по тому, что его семья жила на Маршалковской, она была не из бедных. В 1914 году - с началом Первой империалистической войны - они перебрались в Россию. Повзрослев, Дмитрий Бальтерманц поступил в Московский университет, где окончил математический факультет. Перепробовал несколько профессий. Будучи в газете "Известия" печатником, увидел работу фоторепортеров и возмечтал стать в их ряды. Пошел в обучение к Владимиру Мусинову, начинал с того, что таскал за ним аппаратуру, которая в то время была достаточно тяжелой, но будучи физически очень сильным, он с этой ношей справлялся. Потом ему было доверено устанавливать свет - то есть софиты (блицев еще и в помине не было). Мусинов, если честно говорить, был снобом, и иметь подобного ассистента ему весьма импонировало. Потом он передоверил своему ученику установку камеры, и, в конце концов, Бальтерманц делал уже всё - вплоть до самой съемки. Почувствовав себя уже совершенно уверенно в новой профессии, он поблагодарил своего учителя, и ушел в самостоятельное плавание: начал снимать для своей газеты. А вскоре началась Отечественная война, и он стал её военным фотокорреспондентом, но до того успел уже побывать в армии и тоже фотокорреспондентом какой-то военной газеты. Фронт стоял под самой Москвой, и Бальтерманц все время мотался туда-сюда, делая свои репортажи. Уже после Московской битвы, когда он находился в очередной командировке на фронте, начальство решило дать в газете мощный снимок разгромленной немецкой техники; не долго думая, в его отсутствие залезли к нему в фототеку, вытащили негативы с панорамой битых танков и дали ее крупно на газетной полосе. И разразился скандал, - это оказались танки "матильда" - английские, которые они нам поставляли в первый период войны. Они были очень хлипкие и горели, как свечки. Стали искать крайнего, и в стрелочники определили, конечно же, Бальтерманца. В трибунале, не мудрствуя лукаво, его присудили к штрафным ротам. И пошел он рядовым бойцом в атаку и в одном из боев получил тяжелое ранение в ногу (по причине чего потом всю жизнь слегка косолапил). После госпиталя его как "смывшего вину кровью" реабилитировали и направили фотокорреспондентом во фронтовую газету, там в составе Первого Украинского фронта он провоевал до самой Победы. Был награжден орденами и медалями, и ему даже пришлось выделить особый пиджак, на котором они занимали всё свободное место, и надевал он его только в самых торжественных случаях, главным образом, в круглые даты годовщин Победы. Его фронтовые снимки вошли в золотой фонд советской, а потом и Российской фотографии. Некоторые из них он долгие годы никому не показывал, пока не закончились сталинские времена, и не настала оттепель.
Я до 1960-го года работал фотолаборантом, он мне полностью доверял и давал печатать эти "секретные" снимки для своего личного архива. И еще тогда я ему сказал, что самый сильный из них - "Фронтовая дорога". На шоссе под Москвой на переднем плане лежит убитый советский солдат и рядом с ним русская трехлинейная винтовка. Я и сейчас так думаю, хотя общепринято считать самым сильным "Горе", но именно "Фронтовая дорога", как мне кажется, отразила всю трагедию первых месяцев войны.
После окончания Отечественной войны Бальтерманц пришел в журнал "Огонёк", где и проработал до конца своих дней. В дооттепельный период в советской фотографии господствовала, так называемая, постановочная фотография, одним из асов которой был и Бальтерманц. Особенно запомнились два его снимка: "Приезд учительницы" (этакая благостная картинка), и "Заседание парткома Уралмашзавода" (многофигурная композиция, где каждый персонаж был расставлен с математической точностью согласно субординации, - ну прямо-таки Репинское "Заседание Государственного Совета")┘ Но по одежке протягивали ножки, и никому не было дано права выходить за рамки социалистического реализма, который требовал показывать жизнь не такой, какой она была, а такой, какой ей надлежало быть! В те годы Бальтерманц уже считался одним из известнейших в стране фотомастеров, и его общеизвестность даже использовали ребята в КВН, сочинив в качестве девиза двустишие: "Наводите больше глянца, как на снимках Бальтерманца"┘
Мы с ним были в дружеских отношениях, и, как я уже говорил, он мне доверял, впрочем, не только печатать фотографии, но и какие-то свои мысли, что в те годы было совсем не безопасно. Так при возникновении "дела врачей" он говорил, что не может быть, чтобы весь цвет медицинской науки был против руководства страны, иначе что это за руководство┘ А в 1952 году с тяжелой обидой рассказал, что его по национальному признаку не допустили на съемку девятнадцатого съезда партии, правда, это касалось не только его одного - было распоряжение вообще евреев-журналистов не аккредитовывать. В "Огоньке" в тот момент на кремлевские и прочие правительственные съемки были задействованы только два репортера - он и Гостев. Но Гостев был беспартийный, и его по этой причине на партийный съезд аккредитовать было нельзя. И тогда нашли выход: послали фотокорреспондента Бориса Кузьмина - очень славного парня, художника по образованию, хорошо снимавшего сельскую тему, но в событийной съемке неопытного, можно сказать, попросту слабого. Зато он был партийный и русский. И Боря съемку съезда капитально завалил. С огромным трудом с помощью ретушеров и разных профессиональных ухищрений удалось "слепить" в журнале освещение последнего съезда, на котором присутствовал Сталин. Вообще-то Бальтерманца не притесняли, он был вполне благополучным советским фоторепортером, ладил с начальством, не "вольнодумствовал". Но случались такие уколы, которые он болезненно переживал. Когда умерла его дочь Ира, молодая ученая, кандидат наук, посвятившая себя исследованию истории и практики отечественной фотографии, на ее похороны не пришли его коллеги - члены редколлегии "Огонька". Я спросил его, почему?
- Потому что они "михаилы архангелы" - ответил он.
("Союз Михаила Архангела" - так называлась антисемитская организация в царской России). Но это была уже, так называемая, "бытовуха"┘
Где-то в середине семидесятых годов в "Огоньке" вдруг началась целенаправленная травля Бальтерманца. Начальство решило вытеснить его из редколлегии, а его деньги перебросить главному художнику. Словом, шла многоходовая операция, которая вместе с другими несправедливостями, царившими в редакции, побудила меня - тогда партсекретаря - начать борьбу против главного редактора. И хотя Бальтерманц потом признавался, что он не борец, но он мне в этой борьбе помогал, как мог.
Не буду тут рассказывать о вещах общеизвестных - его успехах на выставках, членстве в различных жюри, о руководстве нашими фотообъединениями при Союзе журналистов и Союзе обществ дружбы с зарубежными странами - об этом много написано в разных книгах, моя же задача рассказать о нем то, чего другие не видели. Мне приходилось бывать с ним в командировках, где мы выполняли одно задание, и ни разу он не подчеркнул своего превосходства как более опытного и прославленного фотографа и человека, и работал на равных. Как мастер он был предельно профессионален: безошибочен в выборе сюжета, точки съемки и композиции, негативы его по качеству были безупречны. И дело не только и не столько в технике. На первом месте, безусловно, выступал интеллект. Когда с наступлением хрущевской оттепели закончилась пора постановочной фотографии, он, в отличие от многих других фотокорреспондентов, быстро и успешно перешел на репортажный метод съемки и в нем тоже стал одним из ведущих. В нем как-то удивительно сочеталась внутренняя и внешняя красота: он был красивый, обаятельный, доброжелательный, остроумный и жизнерадостный, и это делало общение с ним (во всяком случае, для меня) многолетним праздником...
Юрий Кривоносов, специально для Sem40.Ru
|
