 Рассказ "Один день Ивана Денисовича" оказался не началом, а вершиной творчества Солженицына, после чего начался спуск, утверждает Владимир Войнович в своей скандальной книге "Портрет на фоне мифа".
Лев Толстой говорил, что человек - это дробь. В числителе - то, чего он действительно стоит. В знаменателе - то, что он о себе думает. По мнению Владимира Войновича, у Солженицына числитель со знаменателем не равны друг другу.
К выходу в свет готовится книга Владимира Войновича "Портрет на фоне мифа", обещающая вызвать если не раскол в литературном сообществе, то по крайней мере громкий скандал в рядах почитателей творчества Александра Исаевича Солженицына. В своем интервью, которое Владимир Войнович дал "Итогам" накануне выхода книги, писатель размышляет о том, каковы источники и предпосылки возникновения культа личности в отечественной литературе.
- Владимир Николаевич, когда именно и почему вы решили написать книгу о Солженицыне?
- Когда 15 лет назад я опубликовал роман "Москва 2042", многие поклонники Солженицына и он сам обиделись на меня за образ главного героя этой книги Сим Симыча Карнавалова, находя в нем сходство с Александром Исаевичем. Они говорили, что я Солженицына оклеветал, приписывая ему поступки, которых он не совершал, и намерения, которых у него нет. Я возражал, что Карнавалов - пародийный образ, и если я приписываю что-то, то ему, а не Солженицыну. Мои оппоненты мне не верили, утверждая, что я прямо назвать Солженицына боюсь и потому хитрю. В конце концов мне это надоело, и тогда у меня родилась идея написать именно о Солженицыне, о том, как мое отношение к нему менялось со временем.
В 1962 году, когда он опубликовал в "Новом мире" свой рассказ "Один день Ивана Денисовича" о сталинских лагерях, все восприняли его как великого писателя. Власти его преследовали, а он стойко сопротивлялся, чем вызывал уважение общества. Это уважение постепенно переросло в культовое обожание. Малейшая критика в адрес Солженицына воспринималась с подозрением - не подсказана ли она в КГБ. То есть он оказался вне критики.
Он писал много, и чем дальше, тем хуже. Но об этом говорить было не принято. Потому что это могло быть на руку "им". Я в конце концов стал думать: а почему это я могу сказать, что мне не нравится "Крейцерова соната" Толстого, но нельзя признаться, что мне кажется скучным "Красное колесо" Солженицына. Я решил над такой ситуацией пошутить и вывел пародийный образ Карнавалова. К моему удивлению, роман многих привел в состояние шока. Они были потрясены так, как будто я убил Солженицына. Некоторые довольно умные люди наговорили мне столько глупостей, что я сам был потрясен. В этом слепом обожании я увидел симптомы болезни, которую называю идолофренией, или - в приложении к Солженицыну - солжефренией. Солженицын какое-то время был и для меня почти идолом.
- Выходит, трактовка образа Сим Симыча Карнавалова - это чистой воды субъективизм? Есть еще хотя бы несколько сторонников подобной интерпретации?
- Были и есть. Но некоторые из них стали моими противниками и как могли препятствовали распространению романа и поносили меня последними словами. Некоторые, впрочем, потом одумались, извинялись и говорили, что я оказался прав.
- В чем причина такого тотального неприятия? Неужели только лишь в стереотипах общественного мнения?
- С этим мнением трудно бороться, если дело касается культовых фигур. Есть люди, которые сами не могут оценить писателя, но если им внушить, что он великий, они будут приходить в восторг от каждой страницы, не отличая хорошего от плохого. В рождении мифа о Солженицыне виноват не только Александр Исаевич, но и само общество. Когда вышла его работа "Как нам обустроить Россию", многие думали, что найдут в ней божественное откровение.
- Так, может быть, именно неоправданные ожидания почитателей породили миф, о котором вы говорите, а вовсе не сам Александр Исаевич Солженицын?
- Нет. Это обоюдная вина. Он принял предложенную роль. У него не нашлось в душе каких-то амортизаторов. Вот, например, Сахаров был человеком такой же славы. Он сознавал свое значение, но не преувеличивал. А Солженицын люди его ставили очень высоко, но он ставил себя еще выше. В своей книге я привожу мысль Льва Толстого о том, что человек - это дробь, в числителе которой стоит то, чего он действительно стоит, а в знаменателе то, что он о себе думает. У Сахарова числитель совпадал со знаменателем, а у Солженицына - увы!
- Потребность видеть в писателе пророка - типичная русская черта или она встречается и на Западе?
- Встречается везде, но в России больше, чем где бы то ни было. На Западе раньше возникало похожее отношение к политическим фигурам вроде Гитлера. Борьба с советской системой высоко подняла Солженицына в глазах свободолюбивой общественности. И возник миф, причем Солженицын сам в него поверил.
- Но несомненные литературные достоинства прозы Солженицына тоже не могли не влиять на рождение мифа...
- Могли и влияли. Но ему еще неслыханно повезло. Он первым вышел с лагерной темой. Были и другие авторы, писавшие на эту тему, в том числе Шаламов, но их не печатали. "Один день Ивана Денисовича" я и тогда считал, и теперь считаю шедевром. Но вскоре лагерную тему закрыли, и Солженицын надолго остался единственным доступным читателю автором, написавшим о лагерях.
- Значит, успех рассказа, по-вашему, был обусловлен исключительно конъюнктурной темой? Плохо верится...
- Не только. Рассказ написан замечательным языком, в центре очень яркий образ. Общество тогда было наэлектризовано. Уже существовала новая литература, представленная такими именами, как Аксенов, Казаков, Владимов, но читатель предчувствовал, что появится кто-то, кто затмит всех.
- "Иван Денисович" оправдал эти ожидания?
- Да, но при этом имел место оптический обман. От Толстого после "Севастопольских рассказов" ожидали развития, и оно было. Того же люди ожидали от Солженицына, но "Иван Денисович" оказался не началом, а вершиной его творчества. Потом начался спуск. Но те, кто ожидал новых свершений, высоко оценивали и остальные, далеко не всегда удачные вещи.
- Когда же произошла метаморфоза, о которой вы говорите?
- Почти с самого начала. И сам Солженицын способствовал этому. Вначале у него все шло хорошо, он был признан властью, выдвинут на Ленинскую премию. Но когда у него начались неприятности, он первый из всех советских писателей дал власти решительный отпор. И публике это ужасно понравилось. Все думали, что советская власть его раздавит, но машина дала сбой. И в своих собственных глазах он стал расти, как богатырь, который вступил в единоборство с чудовищем и побеждает его.
- Но в ваших словах есть противоречие: Солженицын высоко ценил многих писателей, получавших госпремии, например писателей-деревенщиков: Распутина, Белова, Солоухина.
- Это произошло позднее. Вначале он хвалил совсем других. В его книге "Бодался теленок с дубом" есть приложение, в котором Солженицын перечисляет лучших, по его мнению, прозаиков. Например, Максимов, Владимов, Тендряков. И я там есть. К деревенщикам Солженицын приблизился, когда был уже за границей.
- Это был поворот в мировоззрении?
- Не поворот, а именно развитие. В романе "В круге первом" есть персонаж Сологдин, который не признает иностранных слов, придумывает им русские замены. У Солженицына он показан иронически. Но прошло время, и уже Солженицын стал заниматься тем же самым, превзойдя своего героя. В статье "Образованщина" он даже возмущался: вот до чего дошли наши интеллигенты - кличут собак русскими именами: Потапами, Агафьями! Это, конечно, глупость. А когда количество глупостей, сказанных "великим" писателем, достигает предела, у думающего читателя возникают сомнения в великости автора глупостей.
- Можно ли отнести Солженицына к какому-нибудь из литературных поколений? Прежде всего к шестидесятникам? Или он стоит особняком?
- Я думаю, он действительно стоит особняком. Кроме того, я не очень хорошо понимаю, кто такие шестидесятники, к которым я и сам вроде бы отношусь. Нас почему-то воспринимают как одну партию, хотя мы очень разные.
- Может быть, это специфическое место Солженицына в литературе - не совсем шестидесятник, без пяти минут почвенник - и привело к тому, что его особо выделяла публика?
- Не думаю. Просто наше общество так устроено, что ему нужен один-единственный кумир, безальтернативная фигура.
- Почему до появления Солженицына место писателя-пророка в нашей литературе так долго пустовало?
- Толстой в начале века был пророком.
- Значит, когда нет реального кандидата на роль пророка, пьедестал стоит пустой и ждет его?
- Да, и как раз об этом я писал в книге "Монументальная пропаганда".
- Предположим, Солженицын - отечественный миф. Но как тогда быть с нашими эмигрантами и Западом, который тоже попал под его литературное обаяние?
- Ненадолго и не весь. Левые французские интеллектуалы прочитали "Архипелаг ГУЛАГ" и резко поправели. До этого сведений об СССР было мало. Некто Марголин в сталинское время выжил после лагерей и написал книгу "Путешествие в страну зэка", но никто не верил его свидетельствам. Был перебежчик Кравченко, который рассказывал о советском режиме страшную правду. Так его во Франции просто заклевали. Солженицын и здесь оказался первым - открыл глаза Западу на СССР. Впрочем, на Западе к нему быстро охладели.
- Почему?
- Потому что он, как только оказался на Западе, сразу же начал говорить какие-то явно антидемократические вещи, критиковать западную демократию.
- Но ведь, согласитесь, он мог из конъюнктурных соображений промолчать, но не промолчал. Возможно, в этом состояла его принципиальность?
- Не только принципиальность, но и переоценка своих возможностей. Он, вероятно, решил, что занял очень высокое место в мировой культуре и всем остается только следовать его советам.
- Что же он советовал?
- Не понимая Запада, он давал неприемлемые советы. Например, в Испании стал публично хвалить Франко. А Испания только-только пережила эту напасть, и общественность там восприняла его крайне негативно. Политическую систему Тайваня ставил в пример Западу. Говорил, что Запад безволен, погряз в развлечениях и разврате и не готов себя защищать, а коммунизм тем временем наступает. И если Запад не откажется от демократии, то проиграет.
- В какой мере Солженицын определял политику западных издательств по отношению к русским литературным диссидентам?
- Его влияние не было слишком ощутимым. По-настоящему он влиял только на издательство "ИМКА-Пресс".
- Почему?
- Да потому что он был у них главным автором. А потом, возможно, - хотя доподлинно я этого не знаю - он их финансово поддерживал. Кроме того, Никита Струве, глава издательства, был близок ему по мировоззрению. Но со временем его рекомендации потеряли значение.
- В своей книге вы пишете о времени, когда популярность Солженицына выросла настолько, что, пожелай он выдвинуться в президенты, имел бы все шансы победить на выборах. А Галина Старовойтова даже советовала ему выдвинуть свою кандидатуру, но он отказался. Каким бы он был президентом?
- Плохим. Он бы не справился. Это я не в укор ему говорю. Я думаю, что и Сахаров бы не справился. Потому что советской системой и тем, во что она потом превратилась, должен управлять человек, который вырос в ней. Тут нужен не хороший человек, а хороший управленец с советским опытом. Что касается Солженицына, он, я думаю, действовал бы авторитарными методами.
- Отношение к писателю в России как к совести нации еще живо или оно себя уже исчерпало?
- Похоже, что исчерпало, и это хорошо. Люди, которых называют совестью нации, нужны только в тоталитарных государствах, когда кто-то может сказать то, что другие не смеют. У демократического общества такой потребности нет.
- И все-таки: насколько, по вашему мнению, искажен реальный литературный вес Солженицына?
- Достаточно искажен, что чревато другими крайностями. Сегодня многие говорят, что Солженицын вообще неинтересный писатель. Татьяна Толстая сказала недавно, что он просто политический публицист. По-моему, это неверно. Когда люди разочаровываются в Солженицыне, они начинают говорить о нем хуже, чем он заслуживает.
- Произведения Солженицына могут стать хитами у нынешних 15-25-летних?
- "Красное колесо" ни в каком возрасте освоить нельзя. И "Архипелаг ГУЛАГ" 15-летние, наверное, читать не будут. Но это не вина Солженицына. Просто молодым людям неинтересно знать правду о том, что было.
|
