Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Август 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 

Девочка родом из Шоа

"Помилуй, Анна, тише, тише... Ша!
У стен коварных есть повсюду уши...
"У стен есть уши, у тебя душа -
Живую душу
камнем не заглушишь,
И ты живешь в убежище, как мышь
И в тишине крадешься осторожно,
А иногда с собою говоришь,
Когда молчать совсем уж невозможно..."

Тамара Ростовская.
"К Анне Франк", Хайфа, 2002

..."Рукописи не горят"!.. Эта булгаковская фраза не раз настойчиво всплывала в моей памяти за те два-три часа, которые я провел в гостях у Тамары Ростовской, человека нелегкой судьбы и, поверьте, очень талантливого. Ее имя часто встречается в поэтической рубрике еженедельника "7 дней", за последние годы она выпустила несколько стихотворных сборников, ее стихи звучат и в рубрике "Поэзия еврейской души" радио РЭКА. Тамара неплохо рисует. Но не стихи и не картины стали поводом для нашей встречи, а ее дань памяти и вечная боль ее поколения, имя которой - Шоа...

Конец 1970-го. Москва. Морозный зимний день. Невысокого роста женщина направляется к зданию голландского посольства. Но чем ближе к заветной цели, тем тревожней бьется сердце. Если сорвется, тогда... Вместо мечты о Сионе и израильских субтропиках придется "загорать" в зоне вечной мерзлоты, в Сибири, как довелось кое-кому из ее родни. Это не преувеличение - жестокая реальность тридцатилетней давности. За пазухой, у самого сердца у нее лежала обжигающая душу рукопись, написанная зелеными, уже выцветшими от времени чернилами. Дневник еврейской девочки Тамары Лазерсонайте, спасшейся из сожженного нацистами Ковенского гетто. Ее дневник... Милицейская будка у ворот. Холодно-безразличный взгляд дежурного: "Что с собой?.." Женщина, собрав все самообладание, спокойно ответила: "Ничего". К счастью, обыскивать ее не стали. Но в посольстве не оказалось ни посла, ни его заместителей, кроме секретаря, не пожелавшего брать на себя ответственность в решении столь необычного вопроса и предложившего ей прийти после обеда. И тогда ей на помощь пришла... Анна Франк! На ломаном немецком ей удалось убедить равнодушного клерка, что записи, которые она вела в дни нацистской оккупации, аналогичны знаменитому дневнику Анны Франк. Это возымело действие, и вскоре после прибытия в Израиль Тамара Лазерсон-Ростовская получила свой дневник в целости и сохранности, и уже в 1975 году под эгидой "Бейт лохамей ха-гетаот" он увидел свет на иврите, в чем велика заслуга бывшей студентки отца Тамары, писательницы и исследовательницы Хопокоста Сары Шнер-Нешамит. В 1997 году дневник Тамары Ростовской вышел в свет на языке оригинала, на литовском, на ее "доисторической" родине, в Каунасе. Увы, она не получила даже экземпляра этого издания - то ли бандероль из Каунаса затерялась в пути, то ли прибыла в момент отсутствия в стране адресата, то ли книга вообще не была послана автору.

В канун Дня памяти жертв Катастрофы "Тетрадь из сожженного гетто" Тамары Ростовской появилась вновь, на этот раз уже на русском. Издатель и журналист Марк Котлярский, подготовивший ее к печати, отметил, что авторский перевод с литовского, выполненный почти дословно братом и сестрой - Виктором Лазерсоном и Тамарой Ростовской, практически не подвергался литературной обработке. На мой взгляд, как раз в этом большая, если не главная заслуга Марка. Ведь именно благодаря ему до современного читателя дойдет как первозданный стиль, так и сам дух этого документального источника по истории (говорю об этом как выпускник истфака. - Г.Р.) не только Ковенского гетто, но и Холокоста в целом. Несомненную помощь читателю (особенно исследователю Холокоста) в понимании описанных событий окажут краткие примечания в сносках. Так, например, можно узнать о крупнейших акциях по уничтожению евреев, получить сведения об участии в этом конкретных военных преступников - Фрица Иордана и Вильгельма Гекке, узнать о трагических судьбах мужей-неевреев, решивших до трагического конца разделить судьбы своих еврейских жен, - немецкого композитора Эдвина Гайта, расстрелянного в Девятом форте, Альгирдаса Савицкаса, сына писателя и Дипломата Юргиса Савицкаса, застреленного охранниками-литовцами...

Сама Тамара не любит, когда ее называют "литовской Анной Франк", не любит выступать, давать интервью, разве что в силу крайней необходимости и, как, например, Фонду Спилберга или в День Катастрофы на радио РЭКА, потому что:

Я родом не из гетто - из Шоа,
Я выжила - подстреленная птица,
Израненная детская душа
До старости
не в силах исцелиться:

- Я - не Анна Франк, я сама по себе. Кроме того, свой дневник я вела в гораздо более тяжелых условиях, чем те, в которых находилась она и ее семья...

Из ее окна открывается вид на гору Кармель, на жилые кварталы, расположенные в верхней части Хайфы. Вот так, примерно на том же расстоянии, на возвышенности, был расположен и печально знаменитый Девятый форт, место гибели тысяч евреев, поясняет она, где расстреливали не только местных евреев, которых гнали пешком из Каунаса и окрестных местечек, но и привозили на смерть целыми эшелонами - из Австрии, из Германии. Там, в Девятом форте, сейчас музей, и в нем, говорят, есть и ее с братом фотография, но Тамара там не была. После репатриации она ни разу не была в Литве: "Не хочу ходить по кладбищу". В дневнике тогдашней девочки-подростка видна не только неуемная жажда жизни, но и желание сохранить интеллект, духовность. На оборотной стороне обложки "тетради из сожженного гетто" - выдержки из "Израильских репортажей" литовского журналиста Витаутаса Жеймантаса, свидетельствующих о том, что для израильских учащихся дневник Тамары стал как бы дополнительным пособием по еврейской истории. "Ученица 12-го класса Шуля Имбер написала работу "Взгляд на Катастрофу через три дневника". Она использовала дневник Евы Эйман из Венгрии, Анны Франк из Голландии и Тамары Лазерсон из Литвы. У Тамары есть и другие ученические работы по Катастрофе... Называю Тамаре имя пятнадцатилетней Шейны Грам из Латвии: факсимиле страницы из ее дневника, написанного в 1941 году на идише, сегодня хранящегося в Яд ва-Шеме, приведено в "Книге Спасителей" писателя Леонида Коваля (при участии д-ра Арона Шнеера, Израиль)...

- Таких дневников было... не менее пятидесяти! Я получила с теплой дарственной надписью книгу, где опубликовано свыше пятнадцати дневников юных узников, погибших от рук нацистов, - Тамара протягивает мне 500-страничную монографию "Salved Раgеs. Уоung Writers Diaries of The Holocaust", изданную в этом году Иельским университетом. Автор-составитель, доктор Александра Запрудер, молодая исследовательница с несомненно "русскими" корнями, проделала огромную работу, собрав поистине уникальные документы, разбросанные по архивам Европы, США, Канады и Израи-ля (в том числе и Яд ва-Шема). Выдержек из дневника Тамары на английском языке в этой книге нет, но в справочном отделе среди имен авторов есть ее краткая биография.

- Приведены дневники лишь погибших, как Илья Герберг, юноша из нашего гетто... Мне повезло - осталась живой...

Наш разговор - о еврейских судьбах. Я стараюсь - с ее помощью, разумеется, - заглянуть за грань дневника, на несколько лет назад до описываемых трагических событий, увидеть краешком глаза и представить себе предвоенный еврейский Каунас. Ведь в общине этого города, как в зеркале, отражались сложные и противоречивые внутренние процессы, происходившие между двумя войнами во всех еврейских общинах Восточной Европы (алия или диаспора, сохранение еврейства или ассимиляция и т.д.). Они не могли не отразиться на судьбах конкретных семей, и семья Лазерсон не была исключением...

Ее родители не были сионистами, как некоторые из родственников, высланные с приходом в 1940 году Советов аж к Ледовитому океану и потому оставшиеся в живых. Владимир Лазерсон, когда-то военврач литовской армии, считал, что все беды евреев происходят оттого, что "они выделяются", и избавиться от них можно лишь путем ассимиляции. Получивший высшее образование в Германии, помнивший немцев как "культурную нацию", он не мог себе представить (и в этом, к несчастью, был далеко не одинок), что они станут физически уничтожать евреев. "Ну, запретят нам ходить по центральным улицам, сидеть в кафе, молиться в синагогах", - говорил он. "Это самое большее, что отец мог вообразить", - вспоминает Тамара. Но одной из своих студенток, готовившейся репатриироваться в Эрец-Исраэль, Саре Шнер-Нешамит, будущей переводчице Тамариной книги на иврит, отец сказал: "Все мы там будем..." Там - значит, в Израиле. Репатриироваться Сара Шнер-Нешамит тогда, до войны, не успела, ее жизненный путь лежал через гетто, еврейское Сопротивление, партизанский отряд, а после войны она ездила по опустошенной Европе, выискивая, порой с риском для жизни, чудом уцелевших еврейских детей, и переправляла их в Израиль. Человек удивительного мужества, бодрости духа и силы воли, она, несмотря на свои 88 лет, ежедневно начинает свой рабочий день в "Бейт лохамей а-гетаот" спозаранку у компьютера, готовит переводы, новые статьи о Холокосте...

Предвидеть будущее мало кому дано. Владимир Лазерсон не мог и предположить, что через несколько лет пожар, охвативший Европу, дойдет до Каунаса, что в июле 1944-го, вместе с женой Региной и другими оставшимися в живых узниками гетто, он будет депортирован в концлагеря, что обессиленную голодом Регину нацисты уничтожат в Штутгофе, а он, отправленный дальше, в Дахау, как "гефтлинг" с порядковым номером 82126, согласно архивным данным концлагеря, погибнет спустя каких-нибудь полгода... А в первые два года Второй мировой войны семья переписывалась с родственниками из Польши, посылала посылки, получала письма. Дядя Тамары, Генрих Пинкус, чудом сумел бежать из Варшавы в Литву и прожил в семье Лазерсонов год, пока не выехал из Клайпеды по визе японского консула Сугихары. Следы его, увы, затерялись...

Он - скромный консул из Осаки,
Хранитель чистого добра,
Спасал он тысячи от плахи
Одним лишь росчерком пера, -

напишет она о Сугихаре спустя полстолетия. Стихотворение "Слово о Сугихаре" опубликовано в одном и ее сборников.

А вот родной дед Тамары со стороны матери, Шмуэль Сапачинский, в отличие от зятя, мыслил еврейское будущее своих близких иначе - вместе с женой, с сыном Яковом и другой дочерью (сестрой Регины) он выехал в Палестину в 1925 году. Поскольку семья была из Польши, из того же города, что и Давид Бен-Гурион, возглавивший Израиль в 1948 году, их семьи очень сблизились. Спустя 15 лет, в 1940-м, бабушка и дедушка умерли, а их дети после войны не искали Тамару и Виктора, зная о страшной судьбе гетто. Лишь после публикации дневника Тамары на иврите и рецензии в "Маариве" они нашли друг друга. Тогда она и узнала, что тщетно искала в Израиле Сапачинских. С подачи Бен-Гуриона они изменили фамилию на ивритский манер, став Сапанами. Недавно умерший Рафаэль Сапан, двоюродный брат Тамары, был широко известен как специалист по ивриту, автор нескольких словарей, профессор, преподававший в ряде зарубежных университетов...

Когда началась война, Тамаре было всего двенадцать. Литва была оккупирована в первые же дни германского вторжения. Девочка сразу стала свидетелем страшных событий. Как пришла к ней мысль о дневнике?

- Трагедия началась еще до прихода немцев. Семью арестовали местные националисты, поместили в так называемый "партизанский штаб" - евреев, несколько русских семей и цыган. Мужчин отделили от женщин, и это было для меня первым потрясением. Потом нас освободили, кроме старшего брата Рудольфа. Его они расстреляли. В октябре 1941 года ему исполнилось бы шестнадцать...

Для историка - это еще одно свидетельство участия местных коллаборационистов в геноциде евреев.

Тамара кладет передо мной лист с написанными убористым почерком и еще нигде не опубликованными стихами:

О чем ты думал, мальчик бедный?
Не знавший Б-га - не молился,
И, стоя над своей могилой,
Земле ты молча поклонился...

Идея дневника принадлежала не ей, а отцу:

- Отец, заведовавший кафедрой психологии Вильнюсского университета, сказал моему четырнадцатилетнему брату Виктору, который сочинял неплохие стихи: "Пиши дневник! Мы живем в историческое время..." Я старалась никогда не отставать от брата и последовала его примеру. Первую тетрадь я сшила из разных листочков и когда она кончилась, мы ее закопали и... забыли место! А вот вторую, толстую, исписанную подаренным отцом "паркером", мой брат, после моего побега из гетто в апреле 1944 года, вместе со своим дневником положил в жестяную коробку и закопал под окнами. После освобождения Красной Армией он с трудом узнал это место: гетто было сожжено, дома уже не было. Но все же Виктор нашел дневник, и когда мы впервые встретились после освобождения, он вручил его мне, и я продолжила записи до конца 1946 года... ...Первая запись - 13 сентября1942 года. "Положение с каждым днем ухудшается. Дома ничего нет: ни муки, ни картофеля. Основная наша пища сейчас - морковь и помидоры, которые пока еще растут на огороде. На рынке гетто продаются лучшие яблоки, сливы, груши, но, к сожалению, все это не для нас".

- Родители были в шоке от происходящего. А я пошла работать в бригаду, выполнявшую тяжелые физические работы за пределами гетто, чтобы можно было принести домой что-нибудь съестное и поддержать семью. И я ужасно этим гордилась: самая маленькая, а вот, все же сумела!.. Потом "горизонты" моего дневника расширились - стали появляться записи о событиях в гетто, о слухах, которыми мы питались, - ведь ни газет, ни радио в гетто не было, мы были практически отрезаны от внешнего мира. Взрослея, я стала писать о своих переживаниях, о личном отношении к происходящему. Люди в нашем гетто жили и умирали от голода и в расстрельных рвах, но старались при этом сохранить человеческий облик. Несмотря на запреты, люди фотографировались, писали дневники, устраивали вечера и концерты, были оркестры, и это значит, что мы, как бы тяжело ни было, старались не сдаваться...

Об этом же свидетельствуют материалы, собранные в альбоме, выпущенном недавно вашингтонским Музеем Холокоста, - "Скрытая история Каунасского гетто". В красочно оформленном фолианте есть, кстати, и цветные фоторепродукции подлинных страниц дневника Тамары, побывавшего в Вашингтоне в качестве экспоната, а также и нескольких ее послевоенных фотографий.

Запись от 11 декабря 1942 года: "Чтобы немного забыться, в гетто стали устраивать концерты. Вот, к примеру, завтра будет ужин для врачей. Приготовляют несколько бутербродов, стакан чая и лрограмму, состоящую из творчества гетто. Есть очень красивые песенки и стишки. Итак, люди забываются на один вечер и чувствуют себя вроде бы в другом мире..."

Запись от 20 сентября 1943 года: "Туман покрывает небо, грусть - сердце. Настроение - подавленное. Лагерь, "казернирунг" (переведен на казарменное положение) - эти страшные слова передаются из уст в уста. Перед глазами вижу мрачную картину смерти. Гетто переживает последний и самый опасный этап. Фронт приближается. Беспокойно бьется сердце. Настроение у меня плохое. Смерть кажется страшной, жизнь привлекательной. Сегодня должно окончательно проясниться положение - два начала борются: кто победит, жизнь или смерть? Надейся, надейся, только в надежде твоя жизнь. Надейся и жди, вечный жид..."

"Юная душа, оказавшаяся в нечеловеческих обстоятельствах, сопротивляется варварству и бессмыслице жизни. Дневник переполнен жаждой - не просто выжить, но и сохранить духовность. Этот документ обнаруживает редкое для юного человека умение: обобщать, анализировать, как бы наблюдая жизнь (в том числе свою собственную) со стороны", - так оценила дневник Тамары израильская журналистка Светлана Штейнгруд-Аксенова еще в 1994 году.

- Нацисты могли уничтожить нас всех физически. Но истребить духовно - нет! Еврейский дух - он ведь очень сильный. Я иногда думаю, за что нас так ненавидят во всем мире, и прихожу к выводу, что нас боятся, боятся нашего духовного влияния, ибо мы в этом гораздо выше и сильнее многих народов. Чем?.. И Десятью заповедями, и нашим еврейским умом, и талантом. Нас мало осталось в мире, один процент, но нас боятся. Ведь и немцы, нацисты нас боялись, поэтому и стремились уничтожить. Нет, в детстве я этого не понимала, осознание пришло значительно позже, уже в Израиле. Другого объяснения этой беспричинной ненависти у меня просто нет.

Животной ненависти нацизма была противопоставлен дух личности. В таком вот противостоянии участвовала и Тамара Лазерсон, член подпольной молодежной группы. Она не воевала с оружием в руках в силу возраста, ее задача была иной. Училась, изучала еврейскую историю, идиш, которого до войны не знала, основы иврита, который преподавали наши старшие товарищи, студенты и старшеклассники - из них осталось-то в живых не более трех-четырех человек.

Вот выдержка из дневника: "Учу древнееврейский, трудный, но красивый язык". Сушила сухари, помогала собирать вещи. А ребята постарше учились... стрелять. Прямо в гетто! Уходили организованно к партизанам. Наша организация называлась "Иргун Брит Цион" - "АВС". Мой номер был 164 РЛЗ. В субботу 23 октября 1943 года я сделала запись: "Чудесная осенняя погода. Многие люди убегают из гетто. Большинство из них присоединяется к русским партизанам..." Брат Виктор, чьи очерки и стихи тоже вошли в русское издание, был в те дни членом подпольного "Бейтара". Молодежные сионистские организации "Бейтар", "Ха-шомер ха-цаир" и другие были созданы задолго до войны, когда уровень еврейской жизни в Каунасе был очень высок, и молодежь училась в еврейских школах.

- А вы?

- Как раз я была среди очень немногих евреев, учившихся в литовской гимназии. Большая часть еврейской молодежи не знала толком ни литовского, ни русского, и это, как пишут сегодня исследователи Холокоста, тоже было одной из причин их гибели. В Польше, например, выжило намного больше евреев, так как они знали польский. Когда мне удалось бежать из гетто, мою жизнь спасло то, что на литовском я говорила без акцента.

Правда, знание русского языка и литературы едва не погубило Тамару и ее спасительницу. В дневнике об этом - ни строчки, поэтому привожу ее рассказ почти дословно:

- Меня едва не "выдал" Федор Михайлович Достоевский. А было так. Немцы еще были в Ковно. Я не скрывалась, жила свободно у учительницы биологии. Читала "Преступление и наказание". Ее коллега заглянула в гости, поинтересовалась, что я читаю. Я ответила. На следующий день моя спасительница вернулась с работы и передала следующий разговор.

"Какая литовская девочка так хорошо знает русский язык, чтобы читать Достоевского в оригинале? Она не литовка, она еврейка. Но я тебя не выдам. Будьте поосторожней". Вот такая "мелочь", как чтение Достоевского, могла стоить жизни мне и моей учительнице.

Но не только знание языков и "нейтральная" внешность помогли мне спастись. Была на то и добрая воля моих учителей, получивших посмертно звание Праведников народов мира. Мой отец говорил: "Я не могу обращаться к кому бы то ни было, чтобы спасали меня или моих детей, потому что это значит подвергать спасителей смертельному риску". Незадолго до моего дня рождения, в декабре 1943 года (мне исполнялось уже пятнадцать), я записала в дневнике, узнав о побеге одной из моих ровесниц: "Хавка ушла из гетто в город. Жаль. Мама, я тоже хочу! Я хочу жить!.."

27 марта 1944 года: "Акция. 1500 малых детей и старых людей вывезены на форты. 40 полицейских ("еврейская полиция" Г.Р.) кончили свою жизнь в IX форте. Погибло молодое поколение - дети до 12 лет, погибли старики, погибнем и мы... Муж нес на руках родителей-инвалидов, жена несла малюток. Жутко!.."

Родители, главным образом отец, стали предпринимать шаги, чтобы спасти нас, детей. Помогла доктор Песя Кисина, выходившая за пределы гетто и искавшая среди литовской интеллигенции убежища для еврейских детей. (Ей удалось впоследствии не только выжить, но и репатриироваться в Израиль.) Видимо, она случайно нашла мою учительницу истории, Петронеле Ластене, та вспомнила меня, девочку с голубыми глазами, хорошо говорящую по-литовски, и выразила готовность меня спасти. После побега я не раз меняла места убежища, у Ластене была не я одна, а несколько еврейских детей, и даже мальчик, распевавший песни на идиш, что вызывало у нее тревогу. Она отправила меня к сестре, в имение возле латышской границы, где я и пробыла до самого освобождения. В моем спасении принимало участие около десяти человек, и моя книга - памятник этим благородным людям, не убоявшимся зла:

Увы, судьбы спасительниц Тамары трагичны. После освобождения Каунаса от гитлеровцев советские власти арестовали их и выслали в Сибирь. Броня Пайедайте (ее фотография есть на страницах книги) покончила с собой в вильнюсской тюрьме. В защиту Ластене Тамара написала большое письмо, надеясь хоть как-то облегчить ее участь. Та узнала о нем, будучи в Сибири, на допросе у следователя НКВД, о чем поведала Тамаре спустя десять лет, после возвращения.

Следователь спросил ее, правда ли, что она спасала еврейскую девочку и зачем она это делала, на что Петронеле спросила его, слышал ли он о таком понятии - гуманность. Нет, советский офицер не знал, что такое гуманность!..

...В Израиле выпускница химфака университета Тамара Ростовская много лет проработала лаборантом в школе. У нее две дочери. Одна, специалист по маркетингу, в Израиле, другая, фармацевт, в Канаде. Внуки. Зеэв, названный в честь погибшего в Дахау деда, живущий в Торонто, имеет первую степень по философии, хорошо говорит по-русски, регулярно переписывается с бабушкой и, по ее словам, проявляет большой интерес к еврейской истории и к Холокосту.

...Тамара показывает мне написанные накануне Дня Катастрофы и еще не опубликованные стихи, обращенные к сегодняшним отрицателям Холокоста. Приведу их в сокращении.

И вновь твердят, что вымысел Шоа...
Мир нечестивый лжи всегда рад верить,
От Клеветы горит моя душа.
Кто дал вам право лгать и лицемерить?..
Я не забуду ужас тот и страх,
Предсмертный крик затравленного зверя,
И воцарились хаос, ад и мрак,
И гибли люди... Веря и не веря.
А вы посмели павших обвинять...
Святые жертвы! Мир их пепелищам...
Им не дано из тесных рвов восстать
И рты заткнуть вам, помыслами нищим!..

В начале апреля в Яд ва-Шеме проходила 3-я Международная конференция, посвященная сохранению наследия переживших Катастрофу. Среди выступавших на "языке пророков" был Верховный судья БАГАЦа доктор Аарон Барак, в прошлом - узник Каунасского гетто. Его воспоминания леденили кровь. После выступления даже телевизионщикам пробиться к нему нелегко - рядом директор Института Яд ва-Шем д-р Авнер Шалев, телохранители. И все же, улучив момент, я буквально выстрелил вопросом:

- Господин Барак, известен ли вам дневник Тамары Ростовской? Она, как и вы, - из Ковенского гетто. Дневник опубликован на иврите, а недавно - и на русском...

- Ростовская?.. Нет, мне это имя ничего не говорит.

- А Лазерсонайте?..Тамара Лазерсон?.. Ее отец, погибший в Дахау, был известный в Литве ученый...

На его лице появилась печальная улыбка:

- Лазерсон?.. Ну конечно, ведь это моя мама с идиш переводила его на иврит...

С литовского, уточняю я, и он соглашается:

- Да-да, с литовского. Как давно это было... Передай ей привет.

...Открываю первые страницы "Тетради из сожженного гетто". Все верно. Вместе с писательницей и исследовательницей Холокоста Сарой Шнер-Нешамит в переводе дневника Тамары Лазерсонайте "Йомей шель Тамара", вышедшего в 1975 году на иврите, принимала участие и преподаватель литовского языка в еврейской гимназии Каунаса Люба Барак.

Как там у Тамары Ростовской:

...Но сердце согревает взгляд любви
Со старого измятого портрета...
"Запомни все! Запомни и живи!" -
Кричали камни Ковенского гетто.

Она запомнила. Мы все - тоже.

  • 9-10-2002, 13:02
  • Просмотров: 852
  • Комментариев: 0
  • Рейтинг статьи:
    • 0
     (голосов: 0)

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • 26 июня  Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • 3 января Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • 26 декабря  Efim Mokov Германия
  • 25 ноября   Mikhail German США
  • 10 ноября   ILYA TULCHINSKY США
  • 8 ноября Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список