Все новости

Вчера, 21:31
11-12-2017, 09:03
«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Интервью

Версия для печати

 Владимир Янкилевский: "В поисках мистического смысла вещей"

 

- Владимир, для меня до сих пор остается загадкой, как же простые советские люди становились авангардистами и нонконформистами...
- Я и сам толком не понимаю. Первая моя встреча с социальной реальностью произошла, когда мне было 24 года. Я сделал одну из самых положительных моих вещей - шестиметровую "Атомную станцию". И никак не мог понять, почему мои картины, в которых не было заложено никакой бомбы, вызывают такую ненависть и гнев. С тех пор я стал немножко задумываться о том, что происходит вокруг меня. Я никогда себя не ощущал авангардистом. Может быть, все дело в том, что невозможно было почувствовать себя частью какой-то инфраструктуры. И ты заранее был обречен на то, чтобы быть изгоем, абсолютно чужеродным элементом. То, что я видел в качестве примеров советского изобразительного искусства, повергало в уныние. Чистая мертвечина, никакого излучения оттуда не шло. А я просто делал то, что было органично моему пониманию мира. Более того, я всегда находился немного в стороне - и от того, что сейчас принято называть вторым авангардом, и от того, что сейчас происходит на Западе. Конечно, сделанная вещь начинает свою собственную, отчужденную жизнь. А когда я сам пытаюсь в этой жизни участвовать, я непременно попадаю впросак. Должен сказать, что я до сих пор не могу понять, что происходит. Даже живя во Франции, я тоже ничего не могу понять. Я никак не могу себя вставить в эту реальность, несмотря на все неуклюжие попытки.

- То есть вы чувствуете себя "посторонним" по отношению к "другому" искусству?
- История все утрамбовывает и приводит к какому-то единому знаменателю постепенно. Но я считаю большим счастьем, что наше поколение оказалось прозрачным для власти - нас просто не видели. И могу сказать без всякого кокетства, что я никогда не ощущал на себе какого-то давления, я был абсолютно свободен и всегда делал то, что хотел. Я не мог показывать свои работы. Но пока я не занимался чем-то, что мешало государству - например, не участвовал в выставках за рубежом, то ничего и не происходило. Причина нашумевшей конфронтации художников с Хрущевым на выставке в Манеже - в поведении чиновников Союза художников и Академии художеств. Нас тогда просто подставили - академия хотела уничтожить своих противников из левого МОСХа. Они очень боялись: думали, что те могут занять их позиции.

- И правильно боялись. И репрессии по отношению к нонконформистам исходили от профессиональной корпорации, от Союза художников.
- В результате те же Андронов и Никонов, в свою очередь, подставили нас Хрущеву, сказав ему, что мы и есть тот самый "левый МОСХ". Через две недели после выставки в Манеже было совещание в идеологической комиссии в ЦК. Туда были приглашены участники выставки и поэты - Окуджава, Вознесенский, Ахмадулина. Все оправдывались, особенно Евтушенко. Никонов стал бить себя в грудь и говорить: "За что нас обижают? Я плоть от плоти советский художник, изображаю трудовые будни геологов. А уничтожать надо вот этих стиляг от искусства". А сейчас мы с Никоновым висим в Третьяковке рядом.

- Проблема имела также и эстетический оттенок - обращение к "правильным" или "неправильным" традициям, хотя один из лидеров левого МОСХа шестидесятых, Дмитрий Жилинский, также манипулировал с традициями раннего Возрождения.
- Должен сказать, что я был абсолютно диким человеком. Мои импульсы шли от музыки, от Шостаковича; от него я очень много получил в плане композиционных идей. Мы с Витей Пивоваровым ходили в Иностранку, листали журналы, но современных там почти не было. Зато мы очень много смотрели на раннее Возрождение, на Пьеро делла Франческо. Немного позже, в 1970-х, дипломаты стали привозить журналы по современному искусству, из которых брались какие-то образцы. Но для меня было уже поздно - я свой язык сформировал в начале 60-х годов. И этим языком пользуюсь до сих пор.

- В раннем Возрождении присутствовал какой-то сюрреалистический выверт.
- В этих вещах было странное ощущение. Я называю это встречей с Драконом.
Сталин и вся советская реальность боролись с конкретными вещами: нельзя было показывать Пикассо, живых современных художников. Они никогда не могли понять того, что в своих глубинных слоях произведение искусства актуально всегда как некая модель творческой свободы. С этим бороться невозможно.

- Для вас важен критерий современности?
- Современность - это когда вещь озвучивает то, что еще невидимо, но уже существует. Я был увлечен футурологией, в смысле поисков места человека в космосе. Название одного моего триптиха 1964 года "Существо во Вселенной". Но я никогда не определял свое искусство как современное.

- Но в шестидесятых господствовала модернистская установка на вечный бег впереди прогресса.
- Я никогда не участвовал в этой автогонке. Это противно моему естеству. Я был поглощен тем, что делаю.

- Предельное состояние аутического художника, которого не интересует окружающий мир, - это Владимир Яковлев.
- Конечно, я немного лукавлю. Я никогда не был закрытым человеком. У меня всегда была обратная связь с миром. А Владимир Яковлев был один раз в моей мастерской. И произвел на меня сильное впечатление тем, что он шел вдоль моей огромной шестиметровой вещи на расстоянии нескольких сантиметров. И потом он стал мне рассказывать так, как будто он видел ее издалека. Меня поразила дальновидность его зрения.

- Удивительно - ведь Яковлев уже тогда почти ослеп... Но у всех шестидесятников есть одна общая черта - желание вместить в одну картину весь мир.
- Мне казалось, что я должен найти адекватный язык, чтобы описать окружающий меня мир. Я думаю, что в каком-то приближении я нашел эту форму в модели триптиха. Там есть место для Человека, выстроены соотношения между мужским и женским, космосом и микрокосмом. И это не просто литературная модель, но динамическая структура, в которую заложены первоосновы жизни - в том виде, как я их понимаю. Всего я сделал 14 больших триптихов, но всех вместе их никто не видел.

- Интересная вещь - вы говорите о космосе и первоосновах жизни, хотя есть такая точка зрения, что сюрреализм шестидесятых возник из экзистенциального ужаса маленького советского человека, загнанного на край Вселенной.
- Я никогда не был сюрреалистом. И если у меня есть какие-то мотивы, можете называть их сюрреалистическими, но они никак не связаны с какой-то забитостью или с краем Вселенной. У меня есть огромная серия рисунков, которую я называю "Анатомия чувств". Она посвящена пограничным состояниям, когда человек становится неадекватным. Человек - социальный мутант. Но это не сюрреализм - я однажды увидел на улице персонажей, у которых голова из задницы растет. Названия вещей не совпадают с их функциями. Господь Бог дал нам имена. Имя есть функция, но в шизофреническом сознании они не совпадают. Так и возник мой персонаж - человек-мутант. Но это только одна графическая серия, в моей живописи этого нет совсем. Я думаю, что это наиболее социальная из моих серий.

- Но немецкие и американские профессора до сих пор думают, что все эти процессии, которые с колесами на голове и прочими странными предметами, - это все демонстрация против режима..
- Никогда в жизни я не ассоциировал свои работы с критикой режима.

- В израильском журнале "Зеркало" я прочел ваше интервью, где речь шла о каббалистических мотивах в вашем творчестве.
- "Каббалу" я купил на ярмарке в Москве уже в девяностых. И неожиданно обнаружил несколько идей, абсолютно точно совпадающих с моими псевдофилософскими размышлениями и записями, с теми идеями, которые наполнили мои триптихи. По поводу мужского и женского - там просто буквальное совпадение.

- Но, как историк искусства, никаких реальных еврейских источников я у вас как-то не вижу.
- У меня была достаточно мощная интуиция. Это странная ситуация. Семья была еврейская, дедушка был кантором в синагоге. Но в семье никакой еврейской традиции не существовало. Родители были новоиспеченными советскими гражданами, которые с оптимизмом смотрели в будущее, верили в партию и правительство. И, конечно, одновременно ощущали свое еврейство и были изгоями.

- То есть сюрреалистические мотивы родились и не из психологии забитого советского человека, и не из еврейских мотивов в духе Шагала? То есть сюр шестидесятых и далее был своего рода метафорой?
- Нужно говорить о сущности, а не о словах. Если говорить о реальном сюрреализме, то мне, скорее, ближе Ренэ Магритт, а не Сальвадор Дали. А московский "сюр" в духе Малой Грузинской мне всегда был чужд, я всегда его считал немного вульгарным и литературным. Моя же задача всегда сводилась к тому, чтобы найти пластический язык. Только в сочетании цвета, конфигурации, ритма вещей можно найти неуловимый глубинный, мистический смысл вещей.

 

Беседовал Андрей Ковалев, "Время МН"
2



Источник: | Оцените статью: 0

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Информация

Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 1800 дней со дня публикации.

Ещё в разделе:
Инна Чурикова