Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Октябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 

Еще одно "Белое пятно"

«На второй день войны я позвонил Сталину и после краткой информации сообщил ему о нашем решении начать эвакуацию. Сталин удивился и спросил: «Вы думаете это надо делать? Не рано ли?» 28 июня 1941 года фашисты захватили Минск». Из интервью Первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко московскому историку Г.А. Куманеву.

Никогда нельзя предвидеть жизненную ситуацию, которую принято именовать «стечением обстоятельств». Как правило, она непредсказуема, зато способна привнести в любое дело дополнительный импульс. Такое случилось и со мной, когда в одной из русскоязычных газет прочел маленькую заметку под заголовком «Шахрисабз готовиться к юбилею». В ней речь шла о подготовке к празднованию 2700 – летнего юбилея маленького городка в Бухарской области Узбекистана, куда нас в годы войны забросила эвакуационная судьба.

Мне давно хотелось поделиться своими воспоминаниями о пережитой в те трагические годы эвакуации, последствием которой стали сотни, а может быть и миллионы (никто этого точно не знает) человеческих жертв.

Поздней осенью сорок первого моей маме вместе с нами, четырьмя детьми, не достигшими даже юношеского возраста (двум младшим братьям было всего – навсего 8 и 5 лет), удалось в спешном порядке последним эшалоном покинуть осажденный фашистами Курск. Отца с нами уже не было: его мобилизовали и в составе ополчения отправили защищать осажденный фашистами город.

Во время более чем месячного скитания по перевалочным станциям на одном из небольших разъездов Отрожки под Воронежем мы подверглись нападению грабителей, от которых чудом удалось отбиться с помощью подоспевших железнодорожников. В результате череды тяжелейших пересадок вконец измученных, изголодавшихся и до неприличия грязных, эвакуационная судьба забросила нас в Бухарскую (ныне Кашкадарьинская) областьУзбекистана на тупиковую станцию Китаб. Дальше, из – за отсутствия железнодорожного сообщения около семи километрв до городка Шахрисабз нам пришлось за отдельную плату добираться на одноосной арбе, запряженной ишаком.

Никому из нас, основательно одурманенных совковой пропагандой, даже в самом страшном сне не могло присниться, что в хваленом и воспетом акынами Узбекистане есть города, облик которых будто скопирован с картин, изображающих цивилизацию раннего средневековья. Таким предстал перед нами город Шахрисабз: пустынные узкие улочки, перекошенные глинобитные дома, скрытые непомерно высокими, тоже глинобитными, заборами, ужасающая антисанитария из – за недостатка воды и отсутствия хоть мало – мальской канализации. Непривычно, даже страшно воспринимались безликие, похожие на приведения, женщины в длинных светлых балахонах и паранджах, а также люди обоего пола, сидящие посреди улиц, которые, прикрывшись халатами, отправляли естественные нужды. В этом городе о туалетах никто даже понятия не имел. Безуспешными были наши попытки объясниться с местными жителями, практически никто из них не владел русским языком.

Помню измученное, растерянное лицо мамы, глаза, полные слез, и себя, 11 – летнего, старшего в семье мужчину, бредущего рядом с ней, а на арбе сидят и хнычат наши голодные малыши.

Пожилой узбек, владелец арбы, привез нас на окраинную улицу, носившую звонкое, запоминающееся название «Ахунбабаева». Нас разместили в совершенно не приспособленных для жилья складских помещениях, где не было даже печки для обогрева (это в конеце ноября), исключалась всякая возможность приготовить хоть какую – то пищу. К тому времени в этих помещениях уже ютились семьи беженцев из Минска: страшно изможденные женшины, старики и маленькие дети.

Все мамины попытки устроиться хоть на какую – то работу оказались тщетными. Единственное, что поддерживало наше полуголодное существование, - хлебные карточки по 400 гр. на члена семьи и небольшие деньги от продажи маминого обручального кольца. Никогда не забуду мамины старания даже в этих нечеловеческих условиях отправить нас, старшую детвору, в школу, но очень скоро, буквально через пару месяцев, стало очевидным, что если не произойдет чуда, мы все погибнем здесь от голода.

Нет никаких человеческих лишений страшнее голода: это ни с чем не сравнимое медленное угасание жизни, и нет ничего ужаснее материнского горя оказаться беспомощным свидетелем голодного страдания своих детей. Именно это и происходило глубокой осенью и ранней зимой 1941 года в древнейшем городе Шахрисабз Бухарской области, где один за другим от голода и болезней умирали забытые Богом и людьми, бежавшие от Холокоста дети, их мамы, бабушки и дедушки. Все беженцы Шахрисабза были евреями (большинство - из Белоруссии), и очень скоро всем стала понятна отчаянная безисходность положения беженцев, попавших « из огня, да в полымя».

Смешно и глупо сегодня искать виновников этой трагедии. Достаточно того, что мы сами были свидетелями беспрецедентного по своей жестокости пренебрежения местных властей жизнью попавших в беду женщин , стариков и детей. Убежден, что они вовсе не были никакими юдофобами и, скорее всего, даже не знали такого слова. Это была привычная для советских властей безалаберность и безответственность. Не поддается осмыслению другое: почему тогда, в ту тяжелую годину, никто из представителей общины бухарских евреев не пришел нам на помощь, не протянул руку помощи, хотя общеизвестно, насколько сильна и богата эта община, сумевшая, не в пример нам, «ашкеназийцам», бережно сохранить еврейские традиции и духовность. Кто теперь знает, сколько жизней могли бы тогда спасти жившие рядом с нами уважаемые соотечественники, и кто теперь может объяснить, почему они этого не сделали, нарушив тем самым основной постулат иудаизма, записанный в Торе: «Кто спасёт одну жизнь – спасёт целый мир».

И все – таки чудо случилось: в этом аморфном сообществе, куда занесла нас эвакуационная судьбина, нашелся человек, который, по существу спас нашу семью от голодной смерти. Это был достаточно пожилой человек, политический ссыльный из Курска (сказлась общность землячества), с которым мы познакомились на рынке, где пытались продать какую – то очередную «шмотку», чтобы хоть как – то продлить наше голодное существование. Трудился он рабочим на мясокомбинате и частенько подкармливал нас отходами субпродуктов мясного производства. Звали нашего спасителя, этого обаятельного русского человека, Авдеев Иван Трофимович. По сей день его имя помнят и чтят в нашей семье, хотя с тех пор прошло уже почти 70 лет. Именно он, Иван Трофимович, тогда настоял, чтобы мы уехали из этого гиблого места и помог нам осуществить этот невероятный по тем временам замысел. Мама специально подгадала для отъезда начало февраля, чтобы оставить голодающим соседям наши хлебные карточки.

В феврале 1942 года новым местом нашей эвакуационной жизни стала станица казачьего Семиречья – Талгар, в 20 км с лишним от тогдашней столицы Казахстана – Алма – Аты. Мама устроилась на работу красильщицей трикотажных изделий в местный промкомбинат, где я, в то время пятиклассник, тоже подрабатывал возчиком, а по воскресеньям торговал на рынке одеждой, сотканной трудом надомных предпринимателей. Мы завели свой огород и урожая картофеля и кукурузы нам хватало, чтобы избежать голода.

Но была другая беда. Если ограниченное средневековыми традициями и радикальным духовным воспитанием узбекское население Шахрисабза ничего знать не знало об «антисемитизме», то семиреченское казачество все негативное, что возникало в их тоже нелегкой, изувеченной войной жизни, обзывалось самым бранным словом – жид. Даже невинную маленькую птаху - воробья станичный люд, стар и млад, называли не иначе как жидом. За два с лишним года жизни в казачьем сообществе я так и не смог понять, за какие «заслуги» эту, вообщем – то, безобидную птичку удостоили расхожей кликухи. Не без основания я пришел к мысли, что станичная детвора, да и не только детвора, совершенно осозанно пользуется этой «воробьиной» философией, что свидетельствовало о воспитанной в семиреченском казачьем сословии многовековой генетической непрязни к моему народу. Именно тогда в моем сознании навсегда померкла пресловутая риторика о «дружбе народов» и советском «интернационализме».

Хозяйка дома, которая за плату сдавала нам одну маленькую комнатёнку, постоянно устраивала шумные скандалы, требуя повышения платы или, в противном случае, нашего немедленного выселения. Каждый раз маме приходилось ублажать разбушевавшуюся хозяйку, которая не стеснялась в выражениях ни нас ни своих малолетних детей, где матерная брань непременно соседствовала с упоминанием о нашем «жидовском» происхождении.

Но, пожалуй, больше всех доставалось мне. Еженедельно мне приходилось довольно далеко ходить в лес за дровами. Я вырубал небольшие сухостойные деревца, обвязывал их веревками и тащил домой. Все было бы вполне сносно, если бы меня маниакально не преследовал молодой объездчик, который отбирал нарубленные мной дрова, да ещё и норовил отхлестать меня нагайкой, изрыгая все ту же грязную брань. Как правило, меня спасала его умная лошадь, которая всячески противилась его бандитским порывам. С тех пор я с большой нежностью отношусь к этим умным животным. Закончилось все это, когда моя мудрая мама, чувствуя, что теряет последние силы, едва дождавшись освобождения Курска, решила немедлено покончить с эвакуационной жизнью. И вот начале 1944 года мы вернулись. До конца войны оставалось около полутора лет. Нам пришлось ещё много хлебнуть военного лиха. Тогда же случилось самое страшное: от непосильных бед и страданий здоровье нашей мамы оказалось необратимо подорванным и она, едва дождавшись возвращения отца с войны, умерла в первом послевоенном году, в возрасте 46 лет, будь вечно благословенна о ней наша память.

Об эвакуации населения в годы Второй мировой войны сохранилось очень мало документов и все они, главным образом, связаны с передислокацией на Восток военных заводов и отправке в тыл работников предприятий, переориентированных на выпуск военной продукции. По данным ЦСУ СССР, из общего числа эваконаселения рабочие и служащие этих предприятий, в основном, были русскими и составляли –52,9% .

Эвакуация же евреев носила стихийный характер, напоминала бегство, так как в стране никакого плана эвакуации населения не существовало. Поэтому тогда за нами укоренилась общепризнанное клеймо – «беженец». Об этом «белом пятне» в истории войны я отыскал одну единственную статью сотрудника Иерусалимского университета С. Швейбиша. В ней автор отмечает, что к началу войны на территории, оккупированной фашистами, проживало 4095 тыс. евреев, эвакуироваться смогли лишь 24,8 %. Теперь – то мы понимаем, что жили мы в «интернациональной державе», где человеческая жизнь не стоила ломанного гроша, поэтому и спасение еврейского населения СССР в годы Холокоста было отдано в руки «самих утопающих». Советское руководство никогда не было озабочено бедами своего народа, а уж страданиями «своих» евреев - и подавно.

МИХАИЛ МАРГОЛИН

  • 7-01-2011, 14:10
  • Просмотров: 1241
  • Комментариев: 0
  • Рейтинг статьи:
    • 0
     (голосов: 0)

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • Efim Mokov Германия
  • Mikhail German США
  • ILYA TULCHINSKY США
  • Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список