Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Октябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 

Александр и Лев Шаргородские

РЕБЕ-БОРЕЦ

 

         Вскоре после смерти великого вождя евреи станции Дзинтари распрямили плечи. Не в переносном смысле, а в прямом – они стали неистово заниматься спортом. Не успели Усатого уложить в мавзолей, как тут же появились первые еврейские чемпионы и даже один рекордсмен. Он совершил небывалый прыжок в длину Рига-Хайфа, который удалось повторить только лет 20 спустя и то коллективно.

         Другие пытались бить этот рекорд и прыгали довольно далеко, но всё не в ту сторону: Рига-Магадан, Рига-Наро-Фоминск.

         На этом прыжки прекратились и началось отращивание мускулов – все что-то выжимали, бросали, кидали, толкали. Штанга стала дефицитом. Ядро шло только с заднего хода. Самыми модными перчатками были боксёрские.

         Культ личности сменился культом тела.

         Евреи Дзинтари напоминали древних греков – они делали стоечки, ходили на руках, прогуливались с дисками, метали копья – это был просто какой-то олимпийский период. Даже я тогда прыгал на 2 метра 10 сантиметров. Я имею в виду прыжок в длину.

-         Ах, - вздыхала бабушка, - почему ты не прыгаешь в высоту. Если б ты прыгал в высоту, ты бы тоже был рекордсмен.

Все ходили по пляжу и поигрывали мускулами. Перекатывались бицепсы, подёргивались трицепсы, пружинился живот.

Еврею без мускулов стыдно было выйти за молоком, не то что раздеться на пляже. В те далекие годы еврей ещё мог быть необрезанным, но без мускулов быть не мог.

Я тоже выжимал гантели, подтягивался на турнике, отжимался и даже бросил однажды ядро, правда, недалеко, себе на ногу – мускулы не появлялись.

Чем больше я качался – тем больше развивалась голова, чёрт бы её подрал! А я хотел бицепсы.

-         Майн кинд, - как-то сказала бабушка, - слезь с турника и выбрось гири. Послушай свою бабушку, хотя она не тренер. Мир наш разделён – есть бедные, есть богатые, есть сильные - есть слабые, есть с мускулами, есть без. Сколько твой дед не работал – у него

-         никогда не было денег. Сколько бы ты не надрывался – у тебя никогда не будет мускулов. Так создал Б-г. Даже если те, кто с мускулами, внезапно начнут читать – всё равно у них будут расти мускулы.

И даже если те, кто богат, будут лежать под одеялом и не пошевелят пальцем – деньги к ним придут под одеяло. Так устроен мир, майн кинд.

-         Почему он так устроен? – спросил я.

-         А чем плохо?  Человеку не нужно много силы, для этого есть бегемот. И не нужно много денег - для этого есть банк. Человеку нужно умное сердце и добрый ум. Слезь с турника, майн кинд.

Но это я понял уже потом, а тогда мне нужны были мускулы. За неимением своих я шатался по пляжу среди гераклов и геркулесов и оттенял их мощь. Титаны любили меня – я им был необходим для контраста. Они в общем-то мало чем отличались друг от друга и только на моём фоне можно было по-настоящему понять их силу и мощь.

Чтобы познакомиться с какой-нибудь красавицей, они сначала выпускали меня. Я краснел, заикался и начинал читать Шекспира:

«Зову я смерть, мне видеть невтерпёж достоинство, что просит подаянья…»

Она даже не поворачивала в мою сторону головы. И тут приближался один из богатырей.

-         Пардон, девушка, который час?

И красавица млела.

-         Десять минут двенадцатого, - кокетливо отвечала она, - а вам сколько надо?

Банальный «который час?» клал на лопатки великого Шекспира.

Среди всех этих титанов был один легендарный. Звали его Лазик. Он весил 96 килограммов и был чемпионом по классической борьбе в полутяжёлом весе. Лазик был гордостью: он клал на лопатки врагов молодого государства Израиль – египтянина, ливанца, а сирийца он бросил на ковёр на третьей минуте.

Однажды он положил на лопатки американца, Исаака Бергера. Бабушка была опечалена.

-         Зачем ты это сделал, Лазик? – спросила она, - еврей не должен класть еврея. Ты не мог сделать ничью?

Лазик был главной заботой евреев Дзинтари. Вернее, его вес – при изменении веса он мог перейти в другую весовую категорию и не дай Б-г потерять титул.

Когда он появлялся на пляже, все вскакивали с песка или выбегали из моря.

-         Сколько?! – тревожно интересовались евреи.

-         98! – успокаивал Лазик.

Многие таскали на пляж большие медицинские весы, и как бы Лазик не сопротивлялся, затаскивали его на них. Они не верили на слово.

-         Слава Б-гу, не похудел, - констатировали они, - 98,4! Держи вес, Лазик! Твой вес – наша гордость!

И Лазик держал – он не пил, не курил, не гонялся за девушками, не ел жирного и мучного.

Но иногда Лазик худел.

-         93! – шептали на пляже.

-         Да меньше, я вас уверяю! 92,8!

Это была трагедия.

Когда вес спускался ниже девяноста – евреев охватывала паника, в воздухе пахло последним днём Помпеи – мамаши хватались за головы, бабушки кричали «Азохн вэй!», отцы семейств молча курили «Приму».

Лазика начинали отчаянно кормить. На пляж приносились кастрюли с мясом, кашей, наваристым бульоном, кувшины с киселем и компотом.

Лазика кормили на песке, из ложки, прямо в рот, чтобы он, не дай Бог, не переутомился.

Люди не загорали, не плавали, говорили только об одном.

-         Ну, он поел?

-         Поел, но без аппетита.

-         Давали рыбий жир?

-         О чём вы говорите, он его не переваривает!

Его кормили и кормили, и в конце концов перебарщивали – вес переваливал за сто. Это была другая катастрофа, он переходил в тяжёлый вес, что было ещё опасней.

Новая проблема висела над пляжем – поднять вес евреям в общем было раз плюнуть, но опустить? Это они просто не умели. Как известно, главное еврейское слово «Покушал?» - а с ним перейти в более низкую весовую категорию просто невозможно. Не всунуть в своего отпрыска лишний кусок, неважно чего – это преступление. И вот сейчас они должны были все стать преступниками. Как известно, праздник рамадан – не еврейский. Евреи опускали вес со слезами на глазах и с болью в сердце – они не открывали своих кастрюль. Они сидели у своих котлов с мясом и плакали, как когда-то, на брегах Иордана.

Они кормили Лазика кашками – перловой, рисовой, гречей. Бабушка готовила гречу. Где-то вычитали, что от гречи худеют.

Лазик ел с отвращением, дико ревел и требовал взбитые сливки и шницель!

Смотреть на всё это было больно, Лазик был нашей гордостью, наряду с закройщиком Баренбоймом, у которого мускулов не было, но который шил такие костюмы, что в них у вас были бицепсы почище, чем у Лазика.

Это было дорого, не каждый мог себе позволить «мускулы Баренбойма».

-         Вот я выиграю по займу, - говорила мне бабушка, - и закажу тебе эти мускулы. Ты какого цвета хочешь?

Но выиграли не мы, а Баренбойм.

-         Что я тебе говорила про одеяло? – напомнила бабушка.

«Наша гордость» давилась кашей, но вес не спускала.

Еврейские сердца обливались слезами.

Когда же Лазик, наконец, худел и, казалось, пришло время триумфа, все начинали причитать:

-         Вы видели, как он похудел?

-         Майн Гот, он осунулся!

-         С чего бы это? Что с ребенком? Он еле ходит!

Опять притаскивались кастрюли, возобновлялся пир и всё повторялось сначала.

Лазик был застенчив, весь в веснушках, красиво картавил и смотрел на мир через призму лопаток – могу положить на лопатки или не могу.

Те, кого он мог положить – не особо интересовали его, и поэтому, несмотря на то, что когда он прогуливался вдоль моря, многие любовались им – он не смотрел ни на кого. Речь, конечно, шла о чувихах. Его мало интересовали персонажи, которые ложились на лопатки сами.

Лазик колесил по миру и клал направо и налево. Не было такого, кого б он не положил на лопатки. И вдруг, когда его уже считали непобедимым, случилось непредвиденное. Где-то сразу после праздника Лиго, когда уже отожгли бочки со смолой, Лазик начал стремительно худеть. И это несмотря на то, что он опоражнивал кастрюли с бульоном и выпивал бочки компота.

Фишманы притащили пирог с мясом, моя бабушка – штрудель – он продолжал тощать.

Мать Штулмана достала 36 процентную сметану с сахаром – ничего не помогало.

По пляжу гуляла ужасающая цифра – «79» кило!

Не зная, что предпринять, евреи сменили весы. Новые показали ещё меньше, и их сломали.

Всё взморье вздыхало, произносило «азохн вэй» и искало медицинское светило.

Притащили какую-то знаменитость. Он посоветовал вообще воздержаться от еды, тогда наладится обмен веществ, и всё встанет на свои места.

-         Не кушать двадцать один день! – заявил профессор.

После этого Лазик поднял его высоко над головой и, если б не подоспевшие евреи – забросил бы специалиста по голоданию на сосну.

Дело было не в усиленном питании и не в голодании, а совсем в другом.

И только один Лазик знал об этом – его положили на лопатки. И кто? Студентка. Всего 54 килограмма весом. Он влюбился в Анчик, красавицу с огромной косой, а она, несмотря на все его титулы и звания – нет. И Лазик проигрывал каждую встречу с ней, уползая с ковра, как какой-нибудь новичок.

Анчик училась в Москве, на филологическом, знала языки и наизусть читала «Божественную комедию» по-итальянски. С первого взгляда ясно было, что она ничего не понимает в классической борьбе, в бросках через бедро, в «тур де бра» и прочих тонкостях этого спорта.

Она вообще не любила спорт. Чем Лазик мог её удивить?

Он краснел, заикался и, не зная, что предпринять, раскидывал нас, демонстрируя удивительную технику приёмов.

Анчик не реагировала.

Иногда Лазик поигрывал мускулатурой, но и на мускулы ей было начхать – ей нравился Блок, Байрон, Лермонтов, люди худые, нервные, которые не доживали и до сорока, а глядя на Лазика вообще появлялись сомнения, что он когда-либо умрёт.

Анчик разрешала ему прогуливать её, чтоб никто не пристал, таскать вещи при переезде на дачу, бегать за лимонадом и приносить шезлонг.

Лазику этого было мало.

Анчик посмеивалась над ним.

-         Знаете ли вы, Лазик, - она обращалась к нему на «вы», - что структурный анализ текстов акмеистов показал, что почти все они сюрреалисты петербургской школы?

Лазик пыхтел, судорожно опрокидывал пиво и изрекал:

-         А пивцо-то тепловато, вам не кажется?

-         Не знаю, - томно отвечала Анчик, - не поэтическое это дело пить пиво, мсье.

Лазик заказывал лимонад.

Анчик пригубляла и морщилась:

-         Кель диабль! Почему они кладут в лимонад амфибрахий? Невозможно пить!

Лазик шёл к директору кафе и устраивал скандал. Он требовал лимонад без всякого амфибрахия и предупреждал, что если ещё раз обнаружит его там, им не поздоровится.

Директор умолял успокоиться и предлагал по фужеру шампанского.

Иногда Анчик читала Лазику стихи, посвящённые ей московскими поэтами.

-         Вам нравится верлибр? – интересовалась она.

Лазик пожимал плечами, крутил шеей.

-         Может, мороженое? – спрашивал он.

-         Авек плэзир, - отвечала она.

Однажды он повёл её в «ЛИДО». Его там встречали, как героя. Хотя не было мест, им отдали центральный столик.

«Броня первого секретаря», - шепнул метрдотель. Им подали рыбу, которую на взморье не видели с предвоенной поры, подходили люди, хлопали Лазика по плечу, говорили комплименты, и сам Пильщик спел в их честь «Онли ю».

На Анчик не действовало ничего. Ей было скучно.

-         Всё это пошло, мсье, - говорила она, - стиль бюргеров далёкого захолустья.

Не зная, что ответить, Лазик пригласил ей на танго, наступил на ногу и домой они шли, поссорившись.

-         Какая луна, - сказал Лазик. Он думал, что это поэтично.

-         Оревуар, мсье, - сказала она.

Две ночи Лазик не спал, он выходил к бушующему морю, садился на дюны и писал стихи. Ветер вырывал лист, уносил карандаш, но он всё-таки кое-что сочинил и послал Анчик.

На следующий день на пляже он видел, как она читала их всей компании – и те падали от смеха.

Лазик страдал.

К тому же приехал Борис, известный фотограф из Москвы, хиляга в чёрных очках, сутулый, с залысинами. Анчик и Борис не отходили друг от друга, он её снимал на дюнах, в море, на фоне неба и сосен, и говорил, что это будет напечатано в «Лайф».

У него был ехидный смех и отвратительная улыбка – чего она в нём нашла?!

-         Мне ж неудобно с ним подраться, - говорил Лазик, - каких-то 60 кило!

Однажды Анчик попросила Лазика сфотографироваться на его руках.

-         Борису очень нравится ваше сложение. Он говорит, что это будет снимок века. Вы поднимете меня?

-         Я не носильщик, - буркнул Лазик.

-         Се па жоли, мсье, - сказала она.

Этот московский тип всё снимал Анчик и снимал. Вы можете представить, как Лазик ненавидел фотографию.

Мать его, тётя Песя, очень переживала.

Она сидела вечерами на скамейке, на дороге, ведущей к морю, среди прочих евреев, и горько вздыхала.

-         Птица, - говорила она, - не должна влюбляться в «фиш». Вы меня понимаете? Птица должна любить птицу.

Старики печально качали головами. Все уже знали причину похудания.

Все осуждали Анчик и ненавидели хилягу-фотографа.

-         В нём ничего нет, - вздыхал старый Зелиг, - две залысины. Она любит его из-за японской камеры, послушайте меня – давайте её украдем!

-         Что вы такое несёте, Зелиг? – возражала тётя Песя, -если вы всю жизнь тащили с мясокомбината колбасу, это ещё не значит, что мы должны спереть камеру.

-         Кто вам сказал, что я тянул колбасу?! – возмущался Зелиг, - если я пару раз вынес сосиски, так я за это уже хорошо отсидел. Или два года вам недостаточно за четыре сосиски?!!

Тут появлялся понурый Лазик, и все замолкали.

-         Лазик, сьешь эскимо? – предлагал Зелиг.

Бывший рекордсмен проходил, даже не поворачивая головы.

-         Нет, я бы всё же украл камеру, - повторял Зелиг.

Лазик ослаб, стал дико раздражителен и не знал, что предпринять. Наконец он решил посоветоваться с закройщиком Баренбоймом. Во-первых, тот был тоже легендарным, как и он, а, во-вторых, слыл философом.

Июльским вечером он потащился в Булдури, где жил Баренбойм.

-         Вы не удивляетесь, что я к вам пришел? – спросил Лазик.

-         Ничего удивительного, когда один легендарный приходит к другому, - ответил Баренбойм, - и потом я вижу, что вам нужен новый костюм.

-         Подождите с костюмом, - остановил Лазик и рассказал ему свою горькую историю.

Баренбойм постукивал короткими пальцами по гладильной доске. Он был приземист и сам себя шире. Он во всём отличался от Лазика, и если чемпион видел мир через лопатки, то легендарный закройщик через кройку и шитьё.

-         Я-таки был прав, - наконец произнёс он, - нужен новый костюм. Неужели ты хочешь, чтоб в этом костюме тебя любили, - он кивнул на костюм, в котором притащился Лазик.

-         Это ваш, - заметил тот.

-         Я знаю, но ему три года. Три года назад она б тебя полюбила. А сейчас он вышел из моды, - о какой любви может идти речь?! О какой страсти можно говорить?! Путь к сердцу мужчины, молодой человек, лежит через желудок, а к сердцу женщины – через покрой!

-         Что же делать? – спросил Лазик.

-         Будем менять покрой, - решительно заявил Баренбойм, - попробуем двубортный.

-         Хоть трёхбортный, - согласился Лазик, - проложите мне этот путь!

Баренбойм пошил костюм в рекордные сроки.

-         Иди, - сказал он, - она твоя!

Лазик пошёл к даче Анчик и несколько раз продефилировал напротив веранды, где она сидела, явно показывая, что костюм нового покроя и двубортный. Лазик видел, что она это заметила и тем не менее задёрнула окна занавеской.

Баренбойм не сдался, он потребовал фото Анчик. Он долго изучал его, а потом заявил:

-         Эта женщина, молодой человек – не двубортный, эта женщина – приталенный.

И «приталенный» он пошил в рекордные сроки.

-         Иди, - опять сказал он, - или она твоя, или я не Баренбойм!

Баренбойм оказался не Баренбоймом. В то лето он пошил Лазику пять костюмов, он вытащил из Лазика всё, что тот заработал на мировых чемпионатах, и даже приз, полученный в Стамбуле. Он неплохо заработал в то лето, знаменитый закройщик…

При последней примерке Лазик бросил Баренбойма через бедро, и легендарный закройщик не мог шить костюмы месяца два.

Лазик ходил убитый. Он забросил костюмы и носил застиранную борцовку с надписью «СССР».

Нам было жалко смотреть на него.

Однажды я затащил его к нам. Бабушка приготовила кисло-сладкое мясо и лэках.

Мы ели молча. Наконец бабушка спросила, чем отличается классическая борьба от вольной. Это было впервые, когда бабушка интересовалась спортом.

Лазик объяснял, что в классической нет подножек, подсечек. Бабушка согласно кивала головой.

-         А почему б тебе не пойти к ребе, - вдруг спросила бабушка.

-         Что? – не понял Лазик.

-         Раньше, когда нам было плохо, мы шли к ребе – и он помогал.

-         Ребе, - вздохнул Лазик, - где его взять, вашего ребе?!

-         В Сельскохозяйственной академии, - ответила бабушка, - он доцент на кафедре марксизма-ленинизма.

-         Тётя Рася, - сказал Лазик, - я не вступаю в партию.

-         Майн гот, - воскликнула бабушка, - он в миру  - доцент, а на самом деле ребе. Он был ребе до прихода коммунистов, он будет после.

-         Что вы хотите сказать, тётя Рася? – Лазик даже встал.

-         Ничего особенного, только то, что пост доцента у него временный. Запиши его адрес и ступай… Его зовут Чреватер.

-         Что может ребе понимать в любви? – удивился Лазик, - когда им запрещено жениться?

-         Боже мой! Это не ребе, это кюре. Я надеюсь, ты догадываешься, что ты не католик?..

В тот же вечер Лазик сел на электричку и поехал в Меллужи. Дача ребе стояла в сосновом лесу, на пригорке. Дверь ему открыл мужчина в костюме, с орденом «Знак Почёта» на лацкане.

-         Добрый вечер, - поздоровался Лазик, - я ищу товарища Чреватера.

-         Какого именно? – поинтересовался орденоносец, - доцента или ребе?

-         Ребе.

-         Одну секундочку.

Орденоносец скинул костюм, напялил на себя лапсердак, приклеил бороду и пейсы, натянул кипу.

-         Ребе Чреватер перед вами, - сообщил бывший орденоносец, - но об этом пока знают только двадцать семь человек. С вами 28. Слушаю вас.

-         Ребе, - начал Лазик, - я борец.

-         За что? – поинтересовался ребе.

-         Ни за что… Я классический борец, я чемпион, ребе.

-         Ты можешь положить любого еврея на лопатки? – поинтересовался тот.

-         Что еврея? Ещё совсем недавно я мог положить любого гоя! – сообщил Лазик.

-         Разговор серьёзный, - сказал ребе, - зитс абиселе и расскажи, в чём твой цорес.

-         Мой цорес – в любви, - сознался Лазик и рассказал всю печальную историю про Анчик, хилягу-фотографа и свою отвергнутую любовь.

-         Я хочу отравиться, ребе, - трагически закончил он.

-         Чем? – спросил ребе.

Лазик не знал, у него были нелады с химией. Он решил уйти из жизни иначе.

-         Я решил повеситься, ребе, - сообщил он.

Ребе был печален, как еврейская жизнь.

-         Это не решение, - сказал он.

-         Тогда я утоплюсь, - произнёс Лазик.

-         И это не решение, - заметил ребе.

-         Где же решение, ребе?!

-         А кто тебе сказал, что есть решение? – спросил ребе, - ты любишь – тебя нет – ахицн паровоз!! Это часто случалось в еврейской истории: мы любим – нас нет, но мы живём. Решений нет, но жить надо.

Лазик молчал. За окном качались сосны. Полыхал красный закат.

-         В одном чудесном пруду, - ребе поглаживал приклеенную бороду, - в прозрачной воде, среди ветвей, лежала красавица и улыбалась прекрасным юношам. Юноши были очарованы ею. Они прыгали в воду, но никто не смог обнаружить красавицы. И только один взглянул наверх и увидел, что красавица сидела в ветвях росшей над прудом ивы. Он взобрался наверх – и она отдала ему своё сердце.

Лазик непонимающе смотрел на ребе.

-         Что вы этим хотите сказать? – спросил он.

-         Ничего, - ответил ребе, - посмотрите наверх. Поднимите голову к Б-гу.

-         Ребе, что вы мне предлагаете, я смотрю вниз, на поверженного противника. Наверх смотрит тот, кто на лопатках.

-         Постарайся понять того, кто на лопатках, - сказал ребе, - смотри вверх.

Вскоре после разговора с ребе Лазик перестал показываться на пляже.

Как-то непривычно было без его мощной фигуры на фоне залива, чего-то недоставало в пейзаже.

Он сидел в лесу и читал книгу, на обложке которой было написано: Карл Маркс, «КАПИТАЛ».

Сначала мы считали, что он тронулся.

Он перестал бриться и вскоре у него отрасла рыжая борода и курчавые пейсы. Он не смотрел на чувих и в разговоре у него проскальзывали странные фразы:

«Израиль среди народов, - сообщал он нам, - как царица Суббота среди других дней недели».

Или: «Раскаявшийся грешник, друзья мои, лучше праведника».

В речи его мелькали непонятные для нас тогда слова: «шхина», какие-то десять сфирот, сходившиеся в букве «Алеф».

Вскоре мы узнали, что скрывала обложка «Капитала» - Лазик изучал «ЗОАР», таинственную книгу Кабаллы.

Потом он перешёл к «Манифесту коммунистической партии». Полистав этот «манифест», вы могли заметить такие фразы: «Вначале сотворил Б-г небо и землю» или «После сего Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали:

-         Так говорит Господь Б-г Израилев – отпусти народ мой!»

Часами я гулял с ним по лесу, и он рассказывал мне о жизни ребе бар Иохае, его сыне Элеэзере и римлянах, загнавших их в пещеру, вблизи Мерона.

Анчик на всё это было форменным образом наплевать. Она шаталась по пляжу со своим фотографом и ежедневно меняла купальники.

Лазик продолжал изучать Кабаллу.

- Если ты не предложишь человеку стул, - объяснял он мне, - он не придёт и не сядет. Вначале надо предложить.

О кабаллисте из Дзинтари начала распространяться молва, на него приезжали взглянуть любавические хасиды. Великий кабаллист Кадури прислал ему личное приветствие из Иерусалима.

Однажды, в дзинтарском лесу, июльским теплым вечером он сказал мне:

- Земля эта не соответствует моей энергетике.

Потом  он пропал. Много лет мы ничего не знали о нём.

Бывалые люди рассказывали про какого-то мудреца, который живёт близь Кфар Хабад, пьёт водку, излучает радость и даёт людям советы: смотреть в небо, не терять надежду и никогда не отчаиваться.

Говорили, что иногда среди его советов есть совершенно непонятные, как, например, «бить рожу фотографам с японским  объективом», «ни в коем случае не писать «амфибрахием» и никогда не произносить «мсье».

Я догадался, что речь шла о Лазике.

Легенды доносили, что чтобы поговорить с ним, стоят очереди, после встреч проходят недуги, его сравнивали с рабби Шимоном бар Иохаем.

Нет, нет, что ни говорите, это здорово, когда птица влюбляется в фиш…

А фотограф с Анчик вскоре разошлись. Он начал снимать каких-то мальчиков, тоже загибая что-то про «ЛАЙФ» и в конце концов оказался корреспондентом журнала «Коневодство».

Анчик отрезала косу, трижды была замужем, начала пить, а из «Божественной Комедии» помнила только «АД».

Кто-то посоветовал ей ребе Лейзера…

Она приехала к нему, под Кфар-Хабад, долго рассказывала про себя, про свою жизнь с фотографом, который бил её.

-         Боже, - чуть не вскрикнул Лазик, - я, который мог положить на лопатки весь мир, боялся дотронуться до неё, а этот дистрофик, у которого даже не было мускулов, посмел…

Был жаркий вечер. Анчик спросила, как ей быть дальше.

- Решений нет, - сказал ребе Лейзер, - решений нет, но жить надо.

Она не узнала его.

  • 26-08-2011, 21:34
  • Просмотров: 3307
  • Комментариев: 2
  • Рейтинг статьи:
    • 85
     (голосов: 5)

le

27 августа 2011 11:01
Отлично написано! Спасибо.
1

Читатель

31 августа 2011 02:36
Извините, это что за каламбур? Выдернутые фразы из анекдотов склеенные тремя известными фразами на Идиш. Поменяйте все "Ребе" на "дядя Коля", все "азохен вэй" на "едрёна вошь" и пошлите в журнал Крокодил, нет лудше в Мурзилку.
2

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • Efim Mokov Германия
  • Mikhail German США
  • ILYA TULCHINSKY США
  • Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список