Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Август 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 

Александр и Лев Шаргородские

МАРАТКЕ

 

ДОЛЬЧЕ  ВИТА 

 

ПОВЕСТЬ

 

 

(Читать продолжение 1)

 

-         Мне не нужна чужая мама, - сказал Пинхасик.

Кравчук удивился.

-         Всем она, видите ли, нужна, - а ему нет!.. Гут, подумай, я не тороплю. Если надумаешь – я в пельменной на Штрауса.

Пинхасик еще несколько раз посещал раввинат, приносил недостающие бумаги, притащил в качестве свидетеля Полуславского – но тот, после того, как его спросили: «А вы сами кто будете?» - позорно бежал. Что-то у него было не в порядке с его донбасскими бумагами, и он не хотел, чтобы раввинат им заинтересовался.

-         Мне надо думать о блицтурнире, - оправдывался он, - а не разбираться с бородатыми.

Короче, Бому евреем не признавали.

И он потащился в пельменную.

Кравчук из Кременчуга потягивал пиво.

-         Брудер, - обрадовался он, - ну, надумал?

-         У меня в бумагах указано, что мамы нет, - сказал Пинхасик. – Аидише маму невозможно. Ищите другой выход.

-         Уже нашел, - сообщил Кравчук, - будет аидише бабушка, станем кузенами. Про бабушку в бумагах ничего нет?.. Ах, бабушкэ, бабушкэ, как я ее любил, больше мамэ. Бывало, после школы забежишь к ней – она уже лэках напекла, штрудл, чай горячий ставит, - «Кушай, внучек!» А сама пристроится в уголке и смотрит нежно на тебя. А потом сказки, притчи… Особенно я любил притчу про козленка…

И опять слезы заблестели в глазах еврея Кравчука.

-         Не надо кощунствовать, - попросил Пинхасик.

-         Ради Бога, - согласился Кравчук. – Но мне кажется – ты не знаешь, что иногда бабушка дороже мамы.

-         Это бывает, - согласился Пинхасик. – Случается.

-         Тогда триста, - заключил Кравчук…

Вскоре справка, что он еврей, лежала у Пинхасика в кармане, ему обещали оплатить обрезание по «внутреннему убеждению», и он понесся к доктору Чачкесу.

-         Откладывать не будем, - сказал доктор, - жду вас в следующий четверг. Если будет кворум – вы член «Союза».

В ночь на четверг Пинхасик не спал.

Утром, придя в контору Чачкеса, он увидел человек пятнадцать женщин с перепуганными лицами. И Пинхасик понял, что сегодня Чачкес – гинеколог.

В следующий четверг все было, как надо. В приемной сидело одиннадцать мужчин – полный кворум. Пинхасик, весь светясь, сел двенадцатым.

Вскоре один из мужчин спросил Пинхасика, почему он отдал египтянам Синай.

Пинхасик слегка удивился и начал спокойно объяснять, что Синай отдал не он, а Бегин, который уже умер. А он – Пинхасик, и он пока еще

жив.

-         Хватит заливать, - прервал его другой, - каждому психу известно, что ты хотел получить Нобелевскую премию.

И тут же потребовал отдать ему половину.

Пинхасик тихо, не отвечая, поднялся и попятился к двери.

Мужчина, сидящий у выхода, пнул его ногой.

-         Я тебя узнал, сука, - процедил он, - это ты убил иудушку Троцкого.

Появилась русская медсестра и вытащила ошалевшего Пинхасика из приемной.

-         Это психи, - прошептала она, - приходите в следующий четверг. Уже записалось восемь человек.

Пинхасик вернулся в отель. Илана даже не спросила, была ли операция – все было ясно.

-         Если меня не обрежут через неделю – начну закрывать чебуреки, - пообещал Пинхасик. – Сам! Без Мосешвили!

Пока Пинхасик становился евреем, седьмой этаж готовился к парению.

Полуславский организовал блицтурнир в Эйлате.

Кто-то ему сказал, что летом многие любители блица устремляются в Эйлат, и он тоже отправился туда. Несколько дней он бродил по отелям и пляжам в поисках любителей, от него отмахивались, говорили, что играют блиц только при температуре до двадцати пяти градусов в тени, а сейчас за тридцать, предлагали сплавать наперегонки, крутили пальцем у виска. Наконец, над ним сжалился администратор отеля «Кинг Саломон».

-         У нас сорвалось одно культурное мероприятие, - сообщил он, - не приехал ансамбль песни и пляски из Парагвая. Проведем вместо него блиц. Три сотни вас устроят?

Полуславский объяснял, что за такие деньги чемпион Донбасса не играет, что поездка в Эйлат обошлась ему дороже, что маленький участок на луне без сада и бассейна стоит пять тысяч.

Администратор насторожился.

-         Какой участок? – уточнил он. – На какой луне?

Зяма всем своим существом почувствовал, что вот-вот, сейчас он покрутит у виска пальцем.

-         Есть такое местечко, - брякнул он и почему-то добавил: в Перу!

-         Я не организовываю турниры для тех, кто собирается покидать Израиль! – презрительно бросил администратор и пошел прочь.

-         Я никуда не уезжаю, - крикнул Полуславский вдогонку. – Я хочу купить участок для шахматистов на пенсии. Пусть себе отдыхают за доской.

И согласился на двести шекелей…

Вокруг бассейна были расставлены тринадцать столиков – больше желающих не нашлось.

-         Только давайте быстрее, - заявили шахматисты, - мы можем кончить минут за пятнадцать?

Полуславский обрадовался.

-         Это то, что надо, - сказал он. – Это и есть блиц! Мы кончим за десять.

И игра началась. Зяма носился вокруг бассейна и едва успевал передвигать фигуры.

Наконец один из игроков заявил:

-         Послушайте, я – Меерович!

-         Очень рад. Мастер Полуславский. Имею первый гроссмейстерский бал.

-         Все мы, Мееровичи, - сказал Меерович, - не можем долго находиться на солнце. Мы сгораем. У нас нежная кожа.

И он нырнул в бассейн. И еще несколько прыгнули следом за ним,

хотя и не были Мееровичами.

-         Это блиц, - орал Зяма, - вылезайте из воды! Время не ждет!

Но никто не реагировал. И он начал бегать по бортику бассейна, умоляя сделать очередной ход.

Участники блица нехотя выныривали, пускали небольшой фонтан на доски, делали ход – и вновь скрывались.

Минут через двадцать Меерович вылез.

-         Слишком пресная вода, - сообщил он, - мы, Мееровичи, такую не любим. Пойду, окунусь в море.

И он понесся к пляжу. И следом за ним понеслись другие. Не Мееровичи. Последним рванул Зяма с несколькими досками в руках. Он бегал по пляжу, всматривался в море и искал участников турнира. Их нигде не было. Они появились где-то через час. В масках, из которых торчали дыхательные трубки.

-         Мы сдаемся, мастер, - хором сказали они. – Мы не любим шахматы. Мы никогда в них не играли. Нам трудно отличить ладью от королевы. Мы обожаем море и горы.

-         И женщин! – добавил Меерович.

Администратор был недоволен, более того, он кипел.

-         Это скандал, - заявил он, - вы сорвали мероприятие! Вы не получите ни одного агорода!

-         Это я сорвал?! – Полуславский был в гневе. – Это я нашел всех этих Мееровичей?! Я два часа носился за ними, как угорелый. Я не стайер, я шахматист, я – чемпион…

Администратор, покручивая у виска пальцем, скрылся в кабинете, а Зяма, чертыхаясь, отправился на автобусную станцию.

-         Ноги моей здесь больше не будет! – пообещал он.

Вокруг никого не было. И по этой причине никто никогда не узнал о его ноге…

Сразу же после ухода Бени Винавер решил продать рецепт своей сметаны и тут же дал объявление в газете.

«Лучшая в мире сметана! Продаю рецепт в связи с перелетом. Недорого.»

Вскоре пошли письма. Все хотели купить рецепт, сообщали, что именно прекрасной сметаны не хватает Израилю, что магазины ее давно ждут – но сначала хотели попробовать.

-         Не могли бы вы прислать баночку вашей замечательной сметаны, - писали ему, - килограмма два, не больше. Для принятия окончательного решения.

И Элиэзер уже был готов взяться за ее производство  и даже подыскал в магазинах необходимое оборудование, но вовремя вспомнил о чебуреках Отария…

В одном письме ему угрожали.

-         Лучшая сметана – моя, - сообщали ему. – Все облизываются! Так что заткнись, сука!

Послание было без подписи.

-         Вы можете мне сказать, как я это могу проверить, - возмущался Элиэзер, - если этот типа даже не прислал обратного адреса? Даже не подписался?

На «суку» он не обратил никакого внимания.

Потом он полез под матрац.

За все время пребывания в отеле Винавер впервые полез под матрац. Там у него хранились пару тысяч долларов, которые он привез из Риги.

-         Почему вы прячете их под матрацем? – интересовался Пинхасик.– Туда полезут в первую очередь.

-         Поэтому там и прячу, - туманно объяснял Элиэзер, хитро улыбаясь. – Все знают, что все хранят под матрацем, и поэтому решат, что уж зелот Винавер, лучшая сметана России, под матрацем хранить не будет. И ошибутся.

И вот сейчас зелот, кряхтя, полез за деньгами, потому что одно очень авторитетное на бирже лицо по фамилии Пупкер обещало превратить его пару тысяч за неделю в четыре. Ну, минимум в три с половиной. Оно предлагало Винаверу купить акции одной анонимной фирмы, производящей электронику.

-         Только поторопитесь, - сказало лицо, - акции расхватывают. Я попридержу – но поторопитесь!

Элиэзер подсчитал – получалось около трехсот долларов в день! – ахнул и полез…

Каждый день он звонил на биржу и интересовался, насколько поднялись его акции.

-         Не волнуйтесь, - говорил Пупкер и заговорщически добавлял –

 «электроника»! Надеюсь, вы меня понимаете?

И Винавер отвечал, что он, конечно, понимает, хотя как идут акции,  лицо не сообщало.

За день до появления Бени зелот решил продать акции.

-         Я могу получить свои четыре тысячи? – спросил он Пупкера.

-         Какие четыре? – не понял тот.

-         Ну, три с половиной, - согласился Элиэзер.

-         Куда вы торопитесь? – Пупкер был раздражен, - подождите годового отчета фирмы. Он будет через месяц. И акции взлетят вверх, как ракета!

-         А если она упадет на старте? – уточнил Винавер. – Мне завтра нужны деньги.

-         Завтра только семьсот, - ответил Пупкер. – На сегодняшний день ваши акции стоят семьсот, майн тайере!

Винавер поднял шум, что-то кричал о мошенничестве, грозил судом.

-         Закон биржи, - объяснил Пупкер. – Кто-то находит, кто-то теряет.

Винавер забрал семьсот и хлопнул дверью.

-         Будет знать, как надувать честных людей, - сказал он Пинхасику.– Я хлопнул дверью! Со всей силы! Думаю, что в его кабинете вылетели стекла!..

После звонка Винавера Отарий несколько снизил темп съемок. Он мечтал о своих будущих виллах. Перед глазами маячила студия, оснащенная современным оборудованием, артисты в гриме, издалека доносился крик «мотор»!

В перерыве он подошел к Шмоксеру.

-         Отарий, - сказал сэр, - последнюю сцену надо переснять. Я вспомнил – в восемнадцать лет у меня усов еще не было. Я их отрастил только в девятнадцать.

-         Переснимем, - пообещал Мосешвили.

-         Тогда приступайте. И пусть я картавлю. Я перестал картавить только в Англии.

-         Сэр, - сказал Отарий, - в моем фильме вы на века останетесь таким, каким были. И есть. Я вас сделаю бессмертным, сэр… Но я хотел бы получить небольшой аванс. За работу.

-         Зачем он вам? – удивился Шмоксер. – Я вас пою, кормлю, мы спим на траве – что вам еще надо? И потом – у меня принцип – я плачу только за выполненную работу. Я плачу не до, а после.

-         Сделайте исключение из вашего принципа, - предложил Мосешвили, - уплатите часть денег до. Мне нужно тридцать тысяч шекелей.

-         Такая сумма – на всем готовом?! – испугался сэр.

-         Я покупаю участки – для дома, для студии. И они стоят тридцать

     тысяч.

-         Вы что-то путаете, - удивился Шмоксер, - таких цен тут не было с момента появления евреев.

-         Мне позвонили мои друзья из отеля. Им удалось найти.

Шмоксер был недоволен.

-         Эти русские пролезают во все дыры. Не успели тут появиться, отряхнуть коммунистическую пыль с ботинок – и уже вытворяют такое, что сабрам даже не снилось. Нет, не зря некоторые их недолюбливают, не зря. Как вы считаете?

-         Я так не считаю, сэр, - твердо сказал Отарий.

-         Вы не обижайтесь на меня, - попросил Шмоксер, - мы только пытаемся найти истину. Возьмите, к примеру, вас. Сколько сабр всю жизнь мечтает сделать фильм – а вы не успели приехать – и, пожалуйста, - уже крутите. Разве это не так?

-         Среди коренных вам не удалось найти ни одного чокнутого, - напомнил Отарий.

-         То, о чем я говорю, - подытожил сэр. – Вы пролезаете всюду. Как чокнутые, как талантливые, как хитрые – но пролезаете.

-         Я могу прекратить съемки прямо сейчас, - пригрозил Отарий, - я могу вас отправить в вечность с усами!

-         А вот этого не надо, - сэр явно испугался. – Мы же с вами просто философствуем. Ищем истину. Зачем конкретизировать?

Шмоксер дал Отарию пятнадцать тысяч.

-         Сейчас больше не могу, - он был печален, - нахожусь в затруднительном финансовом положении… Кстати, узнайте у ваших друзей – где им удалось найти такие дешевые участки…

За деньгами приехала Виктория.

-         Вика, - спросил Отарий, - где вы нашли такие дешевые участки?

-         Это совершенно невозможно, - сказала Виктория, - но это сумел сделать один из моих новых покровителей. Это удивительный человек. Он парит.

-         Теперь понятно, - сказал Отарий и протянул деньги. – Это пока аванс. До свидания, я должен работать.

Но Виктория не хотела покидать площадку. Все время она крутилась вокруг Шмоксера.

-         Отарий, - сказала она, - я еще никогда не сопровождала ни одного сэра. А это должно быть очень волнительно. Лежишь – а слева от тебя сэр. Или справа.

-         Виктория, - сказал Мосешвили, - у вас несколько специфический взгляд на мужчину. Вы их видите только в горизонтальном положении. Только в постели. Сэр любит свою жену – и ни на кого больше не смотрит. И давно уже ни с кем, ни с какой

стороны не лежит. И никуда не выезжает. Его некуда сопровождать.

Виктория опечалилась.

-         Тогда снимите меня в вашем фильме. Пусть я буду с ним хотя бы в кино. Можете меня сделать внучатой племянницей. У него огромная родня – он даже не заметит.

-         Это исключено, - сказал Отарий. – Для этого надо снова переснимать массу сцен, менять сценарий. А изменения вносит он сам… Но вы будете играть в моем фильме. И весь седьмой этаж. Сразу же, как я построю студию…

Перед уходом Виктория чмокнула сэра в щечку, и Бася устроила удивленному Шмоксеру очередной скандал. Правда, небольшой…

Пинхасик неожиданно для всего этажа передумал покупать участки.

-         Решил остаться на земле, - сказал Бома. – Сделаю на днях

брит-милу, стану полноценным евреем и найду работу. Вы же знаете Он мне намекал… Только тут я могу проводить свои эксперименты.

-         Почему? – спросил Зяма. – Мы создадим вам на луне все условия. На луне тоже надо будет проникать в тайны бытия…

-         Земное притяжение, - объяснил Пинхасик. – Оно в моих экспериментах необходимо.

-         Лунного будет недостаточно? – уточнил Винавер.

-         Земное притяжение, - это то, что держит нас на этой грешной земле, - улыбнулся Бома. – Мне бы не хотелось менять его на другое.

-         Разрушаете компанию, - протянул Зяма. – Мы к вам уже успели привыкнуть.

-         Мы с Бомой будем летать к вам в гости, - успокоила Илана. – Как отпуск – так на луну. Каждый год.

Все сидели, опечаленные.

-         Может, и я не должен улетать, - вдруг произнес Винавер. – Я

все-таки зелот.

-         Зелоты на луне тоже нужны, - успокоил его Пинхасик. – Без них там будет трудно.

-         Вы уверены? – оживился Элиэзер.

-         Там, где появляются люди – долгого мира быть не может, - объяснил Бома. – Пару десятков лет будут обустраиваться – а потом начнут воевать. Кратер с кратером, полюс с полюсом. А вы прекрасный воин – вот уже двадцать веков.

Пинхасик нагнулся и молча стал отдирать паркет.

-         Чего это вы вдруг? – удивился Зяма.

-         Вам нужны деньги, - сказал Бома, - а я их не храню, как Винавер, под матрацем. Помогите, Зяма.

Доски не отдирались.

-         Дал много клея, - ворчал Пинхасик.

Кряхтя, согнулся к полу Винавер.

Паркет стоял насмерть.

Полуславский разозлился.

-         Я тебе постою насмерть! – воскликнул он и сбегал за ломиком. И паркет сдался. Два тоненьких пакетика оказались под ним.

-         Три тысячи долларов! – сообщил Бома. – Все наши сбережения. Берите!

-         Мы все не возьмем! – взбунтовался Элиэзер, - разделим пополам. Пусть у вас будет на черный день.

-         А какие у нас дни сейчас? – улыбнулся Пинхасик. – И ничего – живем и радуемся. А дальше будет светлее. Будет становиться все светлее и светлее. До рези в глазах… Одно вас попрошу – маленький бассейн для нас с Иланой. Прилетели в отпуск – и сразу в бассейн…

По ночам, лежа на траве, сэр Шмок и Отарий подолгу беседовали, вглядываясь в звезды.

-         Я на них раньше почти не смотрел, - признавался Мосешвили, - некогда было задрать вверх голову. А у Феллини звезды были в сердце. Поэтому он смог сделать то, что не могу я.

-         Когда я лежу на траве, - говорил Беньямин, - я вновь превращаюсь в местечкового мальчишку. Мне снова десять, голова моя вихраста, глаза горят, кровь бурлит в моих жилах, я готов обнять весь мир – я всю жизнь был готов его обнять, хотя он и сопротивлялся. Я прожил счастливую жизнь, Отарий – сейчас мало кто знает, что это такое – и это благодаря звездам, траве, нашей речушке, в самом глубоком месте которой мне было по колено. Они меня напоили любовью к жизни, они дали мне немного мудрости.

И поэтому, когда я встречал на своем пути врагов – а их было ох как немало – я старался превращать их в друзей. И иногда мне это удавалось.

Я – верующий человек, но я не согласен с тем, что все мы из праха пришли и в прах возвратимся. Потому что все мы на земле – сообщающиеся сосуды, весь мир – огромный сообщающийся сосуд, и наши уходящие жизни перетекают в более молодые. И, выходит – мы не уходим. Мы живем вечно, Отарий. Как вам это нравится?

-         Очень, - ответил Отарий. – Мне это по душе…

-         Снимайте звезды, - советовал сэр, - вся моя жизнь – это стремление к ним. Когда-то давно, лежа на траве, я мечтал долететь до них. Пусть недалеко, пусть до самой ближайшей. А полетят к ним внуки. Хотя они, по-моему, об этом не мечтают… Но у меня есть своя звезда, собственная… Я вам об этом не говорил?

-         Нет, - ответил Отарий, - ни слова.

-         Звезда Беньямин. Она очень далеко, ее не увидеть ни в один телескоп. Но, говорят, сейчас в Америке создают новый, гигантский – и ее можно будет разглядеть. Раз в столетие… мне ее подарил в Англии сэр Гальперин, тоже из наших, к моему шестидесятилетию.

В одну из ночей Шмоксер заявил:

-         Мне не нравится, как вы смотрите на мою жену.

-         Простите, вы какую имеете в виду? – уточнил  Отарий.

-         Юную. На старую можете пялиться сколько угодно. На нее уже давно не оборачиваются – она удивится и обрадуется.

-         Как же я на нее смотрю? – спросил Мосешвили.

-         Плотоядно. Вы ее пожираете. По вашим глазам видно, что вы с ней делаете каждую секунду. И иногда это переходит границы. А

вокруг мои родственники – пожилые люди, некоторые уже несколько маразмировали. Их коробит. Они к этому не привыкли.

-         Она красивая, - вздохнул Отарий. – А красивых я пожираю всю жизнь. Что вы хотите – грузинская кровь. Хоть и еврейская… Но если это коробит…

-         Да ради Бога, - разрешил сэр, - пожирайте сколько угодно. Только не на площадке.

После получения аванса Отарий работал на полную мощь.

Он снял рождение младшего брата сэра, две брит-милы, одну

бар-мицву, Шмуля с будущим сэром на плечах, философские беседы братьев на крыльце, работу в поле, несколько семейных ужинов и звезды.

         Отарий снимал – а семейство сидело в шезлонгах в углу двора и внимательно наблюдало за происходящим.

         Первая серьезная заминка произошла на сцене знакомства Шмока со своей будущей женой.

         По сценарию Беньямин, покуривая папироску, прогуливался фантом по Киеву, куда он приехал из своего местечка, и вдруг заметил на Крещатике Басю. Бася шла навстречу, она была удивительно красива – той красотой, которая после второй мировой куда-то испарилась. Он обалдел, приблизился к ней и произнес: «Девушка, что вы делаете сегодня вечером?» И Бася в него тут же влюбилась.

-         Голоштанник, - закричала Бася из шезлонга, - ты выжил из ума, шлеймазл! Ты ничего не помнишь! Кто тогда подходил на улице к девушкам, кто их спрашивал, что они вечером делают?!.. Ты привез в наш дом молоко – и все разлил, увидев меня. И потом возил целый год, пока я тебя не заметила.

-         Значит, про вечер я спросил другую, - примирительно произнес сэр и принялся переписывать сцену.

Не успел он закончить, как почтальон принес телеграмму. От кузена Фроима. Кузен жил в Торонто, сэр видел его один раз, на фотографии, присланной где-то незадолго перед войной. Фроим был снят почему-то со спины.

-         Не забудь, - писал кузен, - я твой кузен! Надеюсь, мне в твоем фильме найдется достойное место. К сожалению, приехать не могу – вот уже двенадцать лет я прикован к постели. Но, если надо – меня доставят вместе с ней. У меня есть личный самолет. Срочно сообщи. Любимый тобой Фроим.

Сэр тут же ответил, чтобы кузен не беспокоился, чтобы продолжал спокойно лежать – у него есть фотография, он подберет по ней артиста – и достойное место Фроиму обеспечено.

И вновь принялся переписывать сценарий.

Свадьба в сценарии была записана кратко, скупыми штрихами, и Отарию многое пришлось додумывать самому. Он провел ее на улице, в центре села, собрав из окрестных деревень всех евреев, украинцев и даже несколько греков – и все чем-то напоминали феллиниевских персонажей, хотя и говорили на идиш.

Шмоксер рыдал.

-         Вы таки заставили меня плакать, - сказал он. – Откуда вы все это

     знаете?

-         Я – ученик Феллини, - напомнил Отарий…

Когда съемки первой серии были в самом разгаре, во дворе появилась маленькая, полная женщина в шортах.

-         Племянничек! – закричала она и повисла на шее Шмока.

Сэр опешил.

-         Одну секундочку, - произнес он, - и слезьте, пожалуйста, с шеи. Что еще за племянничек?

-         Я – твоя тетя, - кричала женщина, - тетя Рейзл! Хая-Рейзл! Неужели ты меня не узнаешь?

Даже если бы сэр хотел – он бы не мог узнать тетю. Он ее никогда не видел. Ее в младенческом возрасте, еще до его рождения, увезли в Америку – и он никогда о ней ничего не слышал.

-         Я прочитала в «Джуиш хроникл», что сэр Шмок снимает фильм о своей семье – и немедленно вылетела, - сообщила тетя. – Я могу сниматься в таком виде? Куда мне встать?

Отарий был вне себя – сэр заново переписал начало сценария, начав его с Одесского порта, откуда отплывала тетя Хая-Рейзл.

-         Да, я не знал о ее существовании, но снять ее надо, - 

оправдывался Шмоксер. – Она старая, она обидится.

-         И не забудьте меня вставить в сцену свадьбы, - напомнила тетя.

-         Но вас же там не было, - простонал сэр.

-         Да, это так, - согласилась она, - так пусть я буду на свадьбе хотя бы в кино…

А потом произошел инцидент с Ициком – любимым племянником. В те далекие годы он был тонок и красив, и к нему часто липли. И он, бывало, лип тоже. И сэр вставил в сценарий сценку, в которой племянничек и одна из прилипших встречаются на сеновале, совершенно забыв, что в шезлонге будет сидеть его жена.

В разгар съемок раздался странный звук. Потом другой. Отарий прервал съемки, и все повернулись к шезлонгам, откуда исходил шум.

Жена племянника, не произнося ни слова, хлестала его по щекам. Ицик увертывался, закрывался руками – она хлестала.

-         Боже, что я наделал! – прошептал сэр, бросился к племяннику и закрыл его своим телом. Как амбразуру.

-         Успокойся, Маня, - говорил он, - и положи руки на колени. Ты их всегда держишь на коленях! Это же кино! Могу я позволить себе немного фантазии? Она украшает мир! Ицик никогда даже не взглянул ни на одну аникейву. Всю жизнь он смотрел только на тебя, днем и ночью!

Маня несколько успокоилась, но ни о каких фантазиях и слышать не хотела, сцену пришлось переснимать, и аникейву на сеновале заменять

Маней.

Потом снимали заново сцену, в которой жена будущего сэра, прогуливаясь по местечку, виляла задницей.

-         Унглык, - кричала Бася, - откуда ты это взял?! Кто тогда вилял задницами? Это сегодня весь Израиль так ими виляет, что создает легкий ветерок.

-         Но это же красиво, - пытался защититься Шмоксер, - и тебе это идет. Ради красоты иногда можно пожертвовать правдой жизни.

-         Или эта актрисочка будет двигаться так, будто у нее задницы вообще нету, или…

Сэр не дал Басе закончить. Возможно, он боялся ее потерять. Кто знает…

И Отарий переснял.

-         Мне это надоело, - заявил он Шмоксеру. – Я не люблю, когда вмешиваются в мою работу. Когда на площадке посторонние люди. Когда по ходу съемок появляются новые персонажи. Вы мне мешаете вживаться!

-         Помните, - напомнил сэр, - я вас предупреждал – это работа не для нормального. Поэтому я вас и пригласил.

-         Я не такой чокнутый, как вам кажется, - прорычал Мосешвили.

Несколько дней шезлонги молчали, и Отарий мог спокойно снимать.

Но как-то в одно пасмурное утро во дворе появились две древние старухи.

Отарий насторожился.

-         Мы – твои тещи, - в унисон сообщили старухи сэру.

Шмоксер отключился, сел на траву и долго раскачивался. Потом он выдавил:

-         Сразу две? – выдавил сэр. – Обе?!

Отарий сорвался с места и побежал, как молодой олень, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Сэр, плюнув на старух, бросился за ним.

-         Почему одни мишугене бегут от других, - кричал он на ходу, - вы можете мне это объяснить?

Отарий завернул за угол, вскочил в такси и унесся…

Запыхавшийся Бени влетел в комнату Виктории – и опять никто не заметил, откуда он появился.

-         Времени в обрез, - заявил он, - давайте деньги – и я полетел.

-         На луну? – невпопад спросил Полуславский.

-         Вы шутите, - сказал Бени, - а у меня с вами куча дел. Я должен отрегулировать все юридические и технические вопросы. Если бы вы знали, какое это мучение – оформлять у этих земных бюрократов право на лунные участки. Но вы можете быть спокойны – через несколько дней грамоты на покупку будут в ваших карманах… Где деньги?

Винавер с виноватым видом протянул все, что они собрали.

Бени был возмущен. Он хотел тут же улететь, он даже повис над стулом. Еще мгновение – и он бы вылетел из номера Виктории.

-         Постойте, - попросил Полуславский, - не вылетайте! Давайте обсудим спокойно.

-         Что вы мне тут суете, - закричал Бени, - меньше половины! Этого даже не хватит на покупку каждому по одному участку. Без бассейна!

А им нужно было по два. Надо же было хоть как-то заработать, чтобы достойно прожить оставшиеся на земле годы.

-         Мы отдадим! – поклялся Винавер. – Даю честное слово зелота. Мы пойдем на любую работу. Будем копать траншеи…

-         Кому в Израиле нужны ваши траншеи? – буркнул Бени.

-         Мы будем делать то, что нужно Израилю, - пообещал Полуславский. – Ведь ему что-то нужно? Мы найдем деньги.

-         Ты им можешь верить, - вступила Виктория. – Они из той редкой породы людей, которые никогда никого не обманывают.

И она поцеловала Бени.

И он сжалился.

-         Ну, если вы из этой давно вымершей породы, - он недоверчиво покачал головой. – Скажите ей спасибо!

И все сказали Виктории спасибо, а Винавер даже добавил: «большое».

-         С другими я бы не стал возиться, - продолжил Бени. – Заработаете на луне – вернете. На земле вам не заработать.

Он спрятал деньги, обещал через два дня принести грамоты на покупки, обнял Викторию, попросил ее быть готовой к полету в Чикаго – и исчез.

И в комнате Вики началось ликование.

Полуславский наскреб в кармане какую-то мелочь и сбегал за шампанским, Вика достала из шкафа две баночки черной икры, изъятой в последний момент у импотента Дова – и все поднимали тосты, закусывали

и танцевали.

         Винавер, несмотря на подагру, сплясал несколько традиционных танцев зелотов. Почему-то в присядку.

-         Сам не знаю, как я их запомнил, - удивлялся он, - но именно так мы плясали во времена Второго Храма. А потом он исполнил пару песен – и тоже тех времен.

После песен стали строить планы.

-         Я никого больше не буду сопровождать, - мечтательно произнесла Виктория. – Бени подарил мне участок, и я возведу на нем трехэтажный дом. Почему-то мне всю жизнь хотелось жить в трехэтажном. Хотя он и будет напоминать трехэтажный номер, в котором я мучилась с этим импотентом.

-         А хицн паровоз! – воскликнул Полуславский, - так возведите четырехэтажный. Как я!

-         Объясните мне, зачем вам одному такой большой дом? – спросил Винавер.

-         Во-первых, я женюсь, - сказал Зяма, - и у меня будут дети! А, во-вторых, на первых двух этажах я буду проводить блицтурниры. Или на двух последних. Как захочет жена.

Винавер мечтал о бассейне. Огромном и широком. И обязательно с подогревом. Оказалось, что он всю жизнь мечтал плавать брассом – но сметана отнимала все время.

-         На луне, наконец, наплаваюсь, - сообщил он, - из воды вылезать не буду! – Он повернулся к Пинхасикам: - Когда прилетите в отпуск – будем вместе обедать прямо в бассейне!..

Три дня ликовал седьмой этаж, пока Полуславский вдруг не вспомнил, что Бени должен был появиться еще вчера. С грамотами.

-         Вчера, сегодня – какая разница! – махнул рукой Винавер. – Давайте радоваться.

И вспомнил еще одну песню периода Второго Храма, чем-то напоминающую «Полюшко-поле…»

Но Бени не появился ни в этот день, ни в следующий.

И танцы-шманцы прекратились.

-         Может, с ним что-то случилось? – встревожился Элиэзер и повернулся к Виктории. – Вы знаете его адрес?

-         Нет, - ответила Вика, - не я же их ищу! Достаточно, что он знает мой.

-         Не уверен, - пропел Полуславский. – У меня такое нехорошее ощущение, что этого совсем недостаточно.

-         Что вы хотите сказать, Зяма? – возмутилась Вика. – Что он нас обманул? Да он, если хотите знать, мне в любви клялся! И на луне мы будем жить вместе. Я не хотела вам этого говорить –

думала сюрприз сделать.

-         И, кажется, сделали, - протянул Зяма. – Почему-то мне вспомнились чебуреки. «Лунные участки раскупают, как чебуреки». Кажется, так он выразился?

Пинхасик схватился за голову.

-         Вы все кретины! – сказал он. – И мы с Иланой тоже, хотя и не покупаем. Он же нам прозрачно намекал! Он проверял нашу сообразительность! Так нам и надо!

-         То есть вы сомневаетесь в его порядочности? – уточнил Винавер.

-         Я уверен в его непорядочности! – закричал Бома, и Илана испугалась – она впервые видела кричащего Пинхасика.

-         Илана, - кричал он, - где мой диплом доктора физико-математических наук?! Дай его сюда. Я его изорву в клочья! Старый болван не имеет права быть доктором!

Илана не дала.

-         Боже мой, - продолжал Пинхасик, - земля – спутник луны! Целебные воды! Экзотические животные! И я все это съел! Все это проглотил! Дайте мне кто-нибудь по морде!

Все раздумывали, выполнить ли просьбу Бомы – и в этот момент в комнате появился Мосешвили, сбежавший от сэра.

-         Я сбежал от этого старого мудака, - начал он и запнулся. – Что-то произошло?

-         Вы сбежали от одного мудака и прибежали к другим, - туманно объяснил Полуславский.

Винавер вздохнул.

-         Ну, что ж, - вздохнул он, - в этих жизнях меня обманывают не впервые. Доживем на этой земле. Зелоты должны жить здесь!

Отарий непонимающе вращал головой.

-         Что у вас случилось? – вновь спросил он. – Где вы собирались доживать, если бы вас кто-то не обманул?

-         Как где? – удивился Винавер. – На луне!

-         Похоже, что вы от безделья и жары несколько тронулись, - сказал Отарий.

-         Мосешвили, - вступил Зяма, - что вы разыгрываете из себя идиота? Вы же сами купили на луне четыре участка!

Отарий сел, закинул ногу на ногу, потребовал водки. Ему налили шампанского.

-         Мы ликовали, - объяснил Винавер. – Когда мы ликуем – мы не пьем водку.

Отарий залпом выпил два бокала.

-         Я впервые слышу о луне, - зарычал он, - я покупал на земле! Вот на этой земле, которую я люблю!

-         Винавер, - произнесла потрясенная Виктория, - вы не сказали Отарию, что речь идет о луне?

-         Он торопился, - растерянно ответил Элиэзер. – Он сказал мне «Бикицер!».. Вот я и сделал бикицер…

-         Зачем вам там понадобились участки? – простонал Отарий.

-         Чтобы жить, - объяснил Винавер. - Этот мерзавец нас уверил, что лучшие люди переселяются на луну. Могли мы после этого оставаться здесь?.. Причем, заметьте, мы вам выбрали самые лучшие участки. Так что радуйтесь!

 Отарий поднялся и, рыча, двинулся на Винавера.

-         Успокойтесь, неудавшийся ученик Феллини, - произнес зелот, отступая, - с меня хватит древних римлян, из-за которых я погиб при защите Масады! Успокойтесь, я вам отдам ваши деньги. Продам сметану – и отдам!

Отарий как-то странно взглянул на Винавера и вдруг затрясся от хохота. Он сотрясался минут пять – и все в испуге смотрели на него.

-         Это – нервный припадок! – пробормотал Пинхасик, а Виктория бросилась к телефону вызывать скорую.

-         Вы продадите вашу сметану, - произнес Мосешвили, вытирая слезы, - так же, как я получу свои деньги. Мне плевать на них. Я только не понимаю, почему всю жизнь меня окружают кретины. Хорошие, добрые, благородные – но кретины. Неужто только потому, что я и сам такой?

-         Я думаю – поэтому, - согласился Полуславский. – И с одним из них вам придется жить в одной комнате.

-         Это еще почему? – удивился Отарий. – У меня есть своя.

-         Она занята, - объяснил Пинхасик, - там поселился мессия из Вапнярки. Он отдохнет в вашем номере несколько месяцев, наберется сил – и отправится освобождать народ Израиля. Ему только осталось решить, на чем отправиться – верхом на осле или верхом на облаке.

-         Он у меня сейчас отправится.., - Отарий кипел, - я его сейчас пошлю… освобождать мой народ!

И он бросился в свою комнату.

Мессия стоял у восточной стены, воздев к небу руки.

-         Скажи мне только – на чем? – и я отправлюсь в путь, - вопрошал он.

-         На своих двоих, - прорычал Отарий, - и побыстрее!

-         На ногах? – удивился «мессия». – Но народ меня не поймет.

-         Поймет, поймет! – пообещал Отарий.

-         Но почему ты против облака? - «мессия» продолжал настаивать. – Маленького, кучерявого? Мне кажется – это было бы эффектно.

-         Катись отсюда на чем хочешь! – разрешил Мосешвили. – Сядь на собственную задницу и катись!

«Мессия» несколько съежился.

-         Если ты настаиваешь, - произнес он, - можно и на ней отправиться…

Отарий язвил, острил, кричал, возникал пред очами «мессии» - тот его не замечал. Он смотрел сквозь него – хотя Мосешвили отнюдь не был прозрачным. Отарий несколько раз взваливал «мессию» на себя и нес к двери – но тот все время каким-то непостижимым образом выскальзывал из его рук, явно не замечая его – и возвращался к Восточной стене.

И измочаленный Отарий, чертыхаясь, покинул номер…

-         Ну, так с кем из нас вы предпочитаете поселиться? – спросил Полуславский.

-         Уж, во всяком случае, не с вами, - ответил Отарий. – С вашими блицтурнирами вы не дадите мне жить. Пойду к Винаверу – хочется хоть немного побыть с зелотом…

Рано утром Пинхасик отправился к Чачкесу.

Ему было хорошо, он шел по Иерусалиму и улыбался встречным.

И люди отвечали ему улыбками.

Всем своим существом Бома чувствовал – сегодня должно произойти чудо.

В конторе Чачкеса его встретила медсестра и сразу провела в кабинет. Доктор был в халате и маске. Все было готово к операции.

Пинхасику хотелось обнять вселенную.

-         Будете ассистировать, - бросил Чачкес медсестре и указал Пинхасику на операционный стол: Прошу!

Бома засуетился, начал стягивать панталоны, но доктор резко остановил его.

- Психи по вторникам! – напомнил он. – Ложитесь – и начнем.

Пинхасик взгромоздился в штанах.

«Или опять иврит, - подумал он, - или лазер. Если операция лазером– брюки не помеха».

Чачкес встал над его головой.

-         Свет! – приказал он, - шприц!

В глаза ударил яркий луч, где-то рядом поблескивал шприц.

-         Откройте рот! – приказал Чачкес.

Пинхасик хотел было спросить, с каких это пор брит-милу делают через рот, но в этот момент Чачкес вонзил ему в нёбо иголку, всё сразу онемело, изо рта вырывалось какое-то мычание, бормашина вовсю жужжала внутри.

-         Не мычать! – Чачкес сверлил, - пораню губу!

Бома сопротивлялся, махал руками, чуть не сбил с Чачкеса очки.

-         Буйный, - констатировал доктор, - он мне сразу показался подозрительным. Держите его руку, - сказал он сестре, - я подбавлю анестезии.

-         М-мм, - угрожающие замычал Пинхасик, - м-мм…

Сестра держала руки, Чачкес одной рукой – голову, другой – сверлил. Наконец, он кончил. С него стекал пот. С Пинхасика тоже.

-         Все в порядке, - устало произнес Чачкес. – Четыре пломбы, две тысячи.

-         Доптор.., - выдавил Пинхасик.

-         Закройте рот, - произнес Чачкес, - и три часа ничего не кушать!

-         Доптор.., - повторил Пинхасик, - я пришел по прит-миле, што вы нателали, доптор?!

Чачкес стал белым.

-         Какой сегодня день?! – в ужасе спросил он.

-         Чепверг, - промычал Бома.

Чачкес начал бить себя по голове.

-         Я думал – понедельник, я думал – я дантист, девять детей, две бабушки!.. Все брошу к чертовой матери, поеду в Эйлат, окунусь в Красное море, больше нет сил, сегодня четверг!.. Но кого я вчера обрезал?!

Чачкес забегал по кабинету.

-         Скажите, если сегодня четверг – завтра какой день? Я должен знать!

-         Пяпница, - ответил Пинхасик, - ион-шиши.

-         Шабат шалом, - бросил Чачкес, - я побежал. Я опаздываю. Я должен по магазинам. Меня ждут к столу… Девять детей… Три бабушки…

Пинхасик, держась за зубы и слегка постанывая, возвращался в «Рам». Прохожие уже не улыбались ему – они сочувственно смотрели вслед.

Возле отеля на скамейке сидел печальный Отарий. Он читал по-грузински «Витязь в тигровой шкуре».

-         Вас можно поздравить? – спросил он Пинхасика

-         Поздравляйте! – криво усмехнулся Бома. – Мне поставили четыре пломбы на здоровые зубы! И всего за две тысячи!

-         Ах, какая у нас странная жизнь, - вздохнул Отарий, - какая сумасшедшая жизнь! Если Бог мне даст дней и денег – я сделаю о вас всех фильм и назову его в честь моего учителя – «Дольче вита».

-         Спасибо, - поблагодарил Пинхасик. – Снимите меня в фонтане Треви. Вместо Аниты Эксберг… А пока, витязь, давайте-ка махнем с вами в Яффо. Вы когда-нибудь видели вечерний Яффо?

-         Не жалейте меня, Пинхасик, - попросил Отарий. – Я этого не переношу. К тому же у меня есть прекрасное лекарство, - он указал на книгу. Еще пару дней – и вы вновь увидите жизнерадостного Отария.

-         Я не хочу так долго ждать, - заявил Бома, - да и себя мне хочется побыстрее увидеть жизнерадостным. Так что прошу меня извинить…

И он отодрал Мосешвили от скамейки и потащил его в Яффо.

Старый город сверкал огнями, пряные запахи, смешивающиеся с запахами моря, окутывали их, веселые толпы туристов двигались навстречу. В пекарне Абулафии они съели по пите, начиненной хумусом, грибами и сыром.

-         Мне нельзя есть, - сказал Пинхасик, жуя, - еще не прошло три часа.

-         Пита не грузинская, - заметил Отарий, облизываясь.

Вокруг бродили праздничные люди в камзолах и платьях, расшитых золотом, играли ансамбли старинной музыки, доносились звуки флейты и клавесина.

Мосешвили жаловался.

-         Тут я никому не нужен, - жаловался он, - надо было ехать в Италию.

-         Почему не поехали? – деловито осведомился Пинхасик.

-         Мама, - объяснил Отарий. – Мама мечтала, чтобы я поехал в Израиль. «Мы уже две тысячи шестьсот лет в Грузии, сынок, - сказала она, - и это прекрасная земля. Но пора нам уже пожить дома, в Израиле».

-         У вас была умная мама, - заметил Бома.

-         Я всегда ее слушал, - сказал Отарий, - она мне давала мудрые советы. Но здесь… Нет, зря я не поехал в Италию. Я знаю итальянский, я на них похож. Меня бы там приняли, поддержали. Я бы влился, растворился. Я бы снимал… Пинхасик, вы тихий, скромный, вы не выпячиваете себя, но я чувствую – вы большой ученый. Почему вы здесь? Вы же никому тут не нужны! Ни одна газета не написала: «Танцуйте флейлахс! К нам прибыл сам Пинхасик!» Вам не позвонили ни из одного института, никто не кричал в телефонную трубку: «Пинхасик, что вы тянете, я вас жду! Немедленно приезжайте! Место ждет вас!»

-         Вы не правы, Отарий, - сказал Пинхасик, - меня ждали и держали для меня место.

-         Так где же оно? – воскликнул Мосешвили. – Почему вы торчите в этом дерьмовом отеле?

-         Оно в Берлине. Когда там узнали, что я собрался уезжать – ко мне тут же прилетели два почтенных немца. Они привезли фотографии дома, в котором я буду жить. Это был не дом – это был дворец с тенистым парком и прудом, в котором плавали два белых лебедя. Я обожаю лебедей, я специально ходил в Летний сад полюбоваться на них – а тут мне их поселили прямо перед моими окнами! Но главное, Отарий, что мне предложили – это лабораторию. Я даже не думал, что такие существуют. Она была создана для открытий. И я бы обязательно в ней что-нибудь этакое открыл.

-         Извините, Пинхасик, - осторожно произнес Отарий, - но мне кажется, что дурманящие запахи вечернего Яффо каким-то непонятным образом повлияли на вас…

-         Я нечувствителен к запахам! – прервал его Пинхасик. - Все было именно так.

-         Значит, я чего-то не понимаю. Последнее время это со мной случается все чаще и чаще. Почему вы не поехали, Бома?

-         Господам было лет по семьдесят. Они говорили и говорили – а я их почти не слышал. Я смотрел на них. Я пытался представить их молодыми. Мне все хотелось спросить: «А что вы, господа, делали до сорок пятого года?» Но я боялся ответа… А там, в Германии, таких, как они, много. Немцы живут долго… И мне всех захочется спросить: «А что вы, господа…» И это будет меня отвлекать от работы. А я так не люблю, когда что-нибудь меня от нее отвлекает…

Отарий понимающе качал головой.

-         Но самое главное, - продолжил Пинхасик, - мне захотелось бы спросить и десятилетних. И пятилетних. «А что вы, милые юноши, будете делать в ваши тридцать?» Хотя тут я, наверно, не прав. Очень хочется быть неправым… Пойдемте-ка, Отарий, съедим у этого Абулафии еще по пите. Уж больно они аппетитные.

Отарий жевал питу и вновь жаловался.

-         Я неудачник, - говорил он. – Мне скоро сорок – а я ничего не сделал. Как будто только что родился, прямо здесь, в Старом городе. А как начинал! В школе директор чуть ли не с первого класса обещал мною гордиться. В институте кинематографии профессура до хрипоты спорила, кто я – второй Ромм или второй Хейфец. А я даже не стал… Простите меня, Бома, но я не хочу называть имени того, кем я не стал… Я не женат, Пинхасик, у меня нет детей, мне некому передать свой отсутствующий опыт.

-         Ну, это легко исправимо, - улыбнулся Бома. – Все женщины отеля провожают вас восхищенными взглядами.

-         Голоштанники не должны создавать союз с голодранцами, - заметил Отарий. – Бог не любит бедных.

-         Он вам об этом сообщил?

-         Мне сообщил об этом Шолом-Алейхем. «Бог, должно быть, презирает нищих, - сказал он, - иначе зачем он создал их нищими». Перед вами нищий грузин. Да к тому же еврей. Довольно редкое явление…

-         Послушайте, Отарий, - прервал его стенания Пинхасик, - вы видите этот удивительный, играющий огнями город?

Мосешвили непонимающе взглянул на Пинхасика.

-         Ну, вижу, - сказал он.

-         Рядом с нами, внизу, плещется синее море, - продолжил Пинхасик. – Вы видите его?

Несколько растерянный Отарий взглянул вниз.

-         И его вижу.

-         А над нами наше небо, усыпанное звездами…

-         Я все это вижу, - прорычал Отарий, - и веселых людей, и порт, и причудливые тени на тротуаре! К чему вы мне это говорите, Пинхасик?

-         Я хочу, чтобы вы видели все это как можно дольше, - ответил Пинхасик.

Отарий удивленно взглянул на Бому, потом рассмеялся, хлопнул его по плечу.

-         Вы – второй Пинхасик, которого я знаю, - сказал он, - и оба мне очень симпатичны. Правда, первого звали Пинхадзе.

-         Вы – первый Мосешвили, которого я встретил, - признался Пинхасик, - но вы мне тоже нравитесь.

И он обнял Отария.

-         Тут где-то недалеко должен быть замечательный ресторанчик, который открыл один чудесный грузин, - сказал Отарий. –

Давайте-ка, съедим у него сациви.

-         Давайте, - согласился Пинхасик. – Что-то я давненько не пил «Киндзмараули»…

Так уж получилось, что Винавер никогда в этой жизни с цадиками не встречался. Да и где он мог их встретить – на Рижском молкомбинате?

Поэтому Элиэзер постоянно откладывал визит к Менахем-Мендлу.

«Прямо от сметаны, пусть даже лучшей в стране – к цадику?!» - смущенно думал он.

-         Смелее, - подбодрил Пинхасик, - вы тоже иногда говорите умные вещи. С вами это случается.

И Винавер поехал.

Менахем-Мендл жил в Бейт-Гуврине, недалеко от Иерусалима, в Иудейских горах, в полуразвалившейся хате.

-         Я не собираюсь ее ремонтировать, - улыбнулся он, поймав удивленный взгляд Винавера. – Посмотрите на потолок. Что вы там видите?

-         Небо, - неуверенно произнес Элиэзер и почему-то испугался.

«- Надо следить за собой, - подумал он, - чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость».

-         А ночью – звезды, - добавил цадик. – Небо и звезды всегда со мной. Они вселяют в меня покой. Так зачем мне потолок?

-         А если ливень.., - начал Винавер.

-         Видите – вон там, в углу, стоят тазы, - объяснил Менахем-Мендл.– В отличие от потолка они не протекают.

Стены хаты зияли дырами.

-         А щели в стенах? – осторожно поинтересовался Винавер. Они тоже вселяют покой?

-         Э-ээ, - протянул цадик, - щели тут были раньше. Но время и я превратили их в дыры. И ветер свободно гуляет по моей хате… Я не понимаю, как можно жить в доме без дыр, без проемов? Это пресно, скучно, не будоражит мысль.

И Винавер согласился с Менахем-Мендлом.

-         Вы правы, - подтвердил он, - это пресно. – Отсутствие дыр не будоражит мысль.

-         Я люблю этот полуразвалившийся сарай и никогда его не покину, - продолжал цадик. – Он стоит в самом центре города. Не надо удивленно оглядываться – вы ничего не увидите. Сейчас тут ничего нет, но во времена Второго Храма на этом месте стоял наш город. А на месте моей хаты была синагога. Вечером, когда появляются в небе звезды – я отчетливо вижу людей, собравшихся в ней, я слышу их беседы, молитвы.

-         Я вам верю, - сказал Элиэзер. – Иногда и до меня доносятся голоса из той эпохи.

-         Недалеко от моего дома пещеры, - сообщил Менахем-Мендл, - загляните в них – и вы увидите надписи на древнееврейском… Я вижу, вы хотите о чем-то меня спросить. О чем-то непростом… Пойдемте туда – там легко и свободно.

Винавер не любил закрытых пространств, даже в театре, если его место оказывалось в середине ряда, он чувствовал себя неуютно, какие-то неясные страхи овладевали им. Но если цадику там легко думается…

Пещера оказалась сталактитовой, она была высокой и холодной, со стенами, сплошь испещренными надписями. Поеживаясь, Винавер поведал, почему он потревожил цадика.

Менахем-Мендл, прикрыв глаза, внимательно слушал его.

-         Вы могли бы вспомнить, - произнес цадик, - во времена Второго Храма вы выглядели так же, как сегодня? Это важно…

-         В этом возрасте меня давно уже не было, - печально ответил Винавер. – Я погиб в двадцать пять. Но мне кажется, что в последнем воплощении в мои двадцать пять я был похож на себя того… Если, конечно, память мне не изменяет.

-         Этого, увы, недостаточно, - задумчиво произнес Менахем-Мендл.

-         Если вам это поможет, - продолжил Винавер, - то могу сообщить, что в одном из воплощений я жил в Испании. Как раз перед изгнанием… Я был знаком с Колумбом – и он взял меня к себе на корабль. Я прибежал в порт в пол одиннадцатого вечера. А Колумб отплыл ровно в десять. Он торопился. Все думают, что он торопился что-то открыть. Ерунда! Поверьте мне, я его знал – он увозил евреев подальше от испанской земли. Почти все моряки были евреями. Им было неважно, куда плыть – важно, откуда. И подальше… Такое часто случалось в нашей истории.

-         Почему вы опоздали на корабль? – спросил цадик.

(Продолжение 3)

  • 30-09-2011, 01:02
  • Просмотров: 2178
  • Комментариев: 0
  • Рейтинг статьи:
    • 85
     (голосов: 1)

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • 26 июня  Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • 3 января Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • 26 декабря  Efim Mokov Германия
  • 25 ноября   Mikhail German США
  • 10 ноября   ILYA TULCHINSKY США
  • 8 ноября Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список