Все новости

Вчера, 22:40
12-12-2017, 21:31
«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Герои наших дней

Версия для печати


 Правила жизни Леонарда Коэна


Все, что я говорю вам сейчас, — это оправдание за то, что я сказал кому-то другому.

 

Поэзия — это доказательство жизни. Если твоя жизнь пылает, поэзия — это ее пепел.

 

Я никогда не считал себя поэтом, если говорить правду. Я всегда полагал, что поэзия — это приговор, который другие люди выносят особому виду сочинительства. Поэтому называть себя поэтом — довольно опасная вещь. Оставьте это определение другим; только они и могут им пользоваться.

 

Утрата — это мать творчества.

 

Все самые хорошие произведения на земле созданы из-за отсутствия любви.

 

В любом выдающемся творчестве всегда содержится разрушительный элемент — и именно он доставляет нам истинное удовольствие. Разрушение неприемлемо только в том случае, когда дело касается политической или социальной жизни. В том, что мы зовем искусством, разрушительность — это одна из самых желанных характеристик.

 

Во всем есть разлом. Только так свет может попасть внутрь.

 

Еще в детстве меня тронула музыка и одухотворенность речей, которые я слышал в синагоге, — все было там таким важным. Я всегда полагал, что мир был создан при помощи слов, и поэтому всегда видел неземной свет в этих речах. И это то, к чему я всегда хотел быть причастен.

 

Кажется, это был Бен Джонсон (классик английской поэзии и драматургии; 1572-1637. — Esquire), кто сказал: я изучил все вероисповедания и все философии, но жизнелюбие побеждает всё.

 

Мне сложно комментировать молитвы. Я не талмудист. Скорее — маленький еврей, похожий на тех, кто когда-то писали Библию.

 

Иудаизм — это четырехтысячелетняя беседа с богом и его пророками.

 

Я знаю, что где-то есть око, которое наблюдает за каждым из нас. И есть суд, который когда-нибудь взвесит все, что мы делаем.

 

Не надо противиться чуду.

 

С семи до одиннадцати — это большой кусок жизни, полный притупления и забытья. В этом возрасте мы постепенно теряем дар общения с животными, а птицы перестают садиться на наши подоконники, чтобы поболтать. Постепенно наши глаза привыкают к тому, что видят, и начинают оберегать нас от чуда.

 

Дети показывают свои шрамы, как медали. Для влюбленных шрам — это секрет, который скоро будет раскрыт. Шрам — это то, что бывает, когда слово становится плотию («и слово стало плотию» — фраза из Евангелия от Иоанна. — Esquire). Это так легко: показать рану — величественный шрам, полученный в бою. И так тяжело показать прыщ.

 

Женщина смотрит на свое тело с тревогой — так, будто тело — это ее ненадежный союзник в битве за любовь.

 

Эта война будет вечной: война между теми, кто говорит, что война идет, и теми, кто говорит, что никакой войны нет.

 

Позвольте судьям разочароваться в правосудии — и их приговоры будут более точными. Позвольте генералам разочароваться в победе — и убийство будет считаться позорным. Позвольте священникам разочароваться в вере — и их сострадание станет истинным.

 

Я не считаю себя пессимистом. Пессимист, я полагаю, это тот, кто ждет, что вот-вот начнется дождь. А я и так чувствую себя вымокшим до нитки.

 

Я чувствую необычайную легкость от того, что не беспокоюсь о своем счастье. Хотя, конечно, есть вещи, которые делают меня счастливым: когда я вижу, что у моих детей все хорошо, и когда я смотрю на собаку своей дочери. А еще — бокал вина.

 

Я пью перед каждым концертом. Это профессиональное. А вот после концерта пить незачем.

 

Когда я бросил курить, я потерял возможность брать некоторые ноты в среднем регистре. Но зато я научился брать некоторые ноты в верхнем. Так что теперь я не могу петь особо низко, зато высоко — без проблем.

 

Только в Канаде человек с таким голосом, как у меня, может победить в номинации «Вокалист года».

 

Я бы не хотел производить впечатление особого знатока музыки, но все же я чуть лучше, чем принято полагать. Знаете, люди поговаривают, что я владею всего тремя аккордами, в то время как на самом деле я знаю целых пять.

 

Возможно, я урод. Но я делаю музыку.

 

Когда-то мы играли музыку для забавы, и гораздо больше, чем играют сейчас. А сегодня никто даже не расчехлит гитару, если за это не заплатили авансом.

 

Да, я был на многих концертах Дилана.

 

Когда я впервые решил отправиться из Монреаля в Нью-Йорк, моя мать — которая всегда казалась мне очень наивной, потому что была русской (еврейкой, иммигрировавшей из Литвы. — Esquire), и ее английский не был идеален — так вот, она сказала мне: «Леонард, будь острожен. Эти люди, которые там, они не такие, как мы». Конечно, я ничего не сказал ей — это была моя мать, и я не хотел выказывать никакого неуважения, — но я подумал: «Мама, но ведь я уже не ребенок». Но она была права. Как же она была права.

 

Шестидесятые стали для меня точкой невозврата. Я жил в отеле «Челси» (нью-йоркский отель, в котором в разное время жили Боб Дилан, Дженис Джоплин, Сид Вишес, Дилан Томас и другие. — Esquire), и это было то место, где картофельные чипсы на вечеринке могли быть очень опасны. Я имею в виду настоящую опасность — потому что они вполне могли быть пропитаны кислотой. Помню, как-то раз я зашел в чью-то комнату, где шла вечеринка, и съел несколько чипсов. А потом — четыре дня спустя — все еще пытался найти свой номер.

 

Если бы я знал, откуда приходят хорошие песни, я бы старался бывать там гораздо чаще.

 

Я всегда считал себя второстепенным автором. Моя вотчина очень мала, но я пытаюсь исследовать ее со всей тщательностью.

 

Я не хочу создавать что-то для того, чтобы мне платили. Я хочу, чтобы мне платили за то, что я что-то создаю.

 

Никогда не приобретай себе то, с чем тебе будет жалко расстаться.

 

Нельзя вечно бояться смерти. Потому что когда-то она придет и заберет этот страх вместе с твоей жизнью. К тому же с возрастом у каждого человека начинают умирать клетки мозга, ответственные за страх.

 

Я не слишком-то часто думаю о смерти, но в определенные периоды жизни тебе становится очевидно, что твое время не вечно. Теннесси Уильямс сказал: «Жизнь — это милая, ладно скроенная пьеса — за исключением третьего акта». Возможно, я сейчас нахожусь именно в третьем акте — когда ты еще пользуешься преимуществом своего опыта, полученного из первых двух. А вот то, чем все кончится, — это уже мое личное дело.

 

Чем старше я становлюсь, тем очевиднее мне становится, что я не ведущий на этом шоу.

 

Кажется, я даже перестал ненавидеть книги.

 

Реальность — это один из вариантов происходящего, который я никак не могу игнорировать.

 

Не могу понять, почему моя рука — это не ветвь сирени.

 

Я старый филолог, который сегодня выглядит лучше, чем выглядел тогда, когда был молод. Вот что сидение на заднице делает с твоим лицом.

 

Я никогда не любил появляться на людях, и я по-настоящему ценю тот момент, когда закрываю за собой дверь отеля, в котором живу.

 

Кажется, что гаражи, пристройки и мансарды всегда старше того дома, к которому они пристроены.

 

Не так уж и важно, как все работает.

 

Если бы Гитлер родился в нацистской Германии, то вряд ли бы он наслаждался окружающей атмосферой.

 

Я не имею ничего против английской королевы. Даже в глубине души меня никогда не возмущало, что она не похожа на Джеки Кеннеди. С моей точки зрения, королева — это просто чрезвычайно вычурная леди, павшая жертвой тех, кто разрабатывает ее наряды.

 

Я никогда не обсуждаю своих женщин и своих портных.

 

Не бойся выглядеть усталым.

 

Я могу дать вам только один совет: не начинайте учить греческий.

 

Последнее утешение того, кто страдает бессонницей, — это ощущение превосходства в дремлющем мире.

 

Никогда не принимай решения в тот момент, когда тебе хочется поссать.

 

Дьявол будет смеяться, если я скажу, что искушения нет.

 

Неужели вас больше ничего не интересует?

 

Из публичных выступлений
Фото Крис Бак


Источник:Esquire | Оцените статью: +60

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Irene

22 ноября 2011 02:39
"Мне сложно комментировать молитвы. Я не талмудист. Скорее — маленький еврей, похожий на тех, кто когда-то писали Библию."
"Маленький еврей" Леонард Коэн от скромности не погибнет. Сравнить себя с теми, кто писал Библию - Моисеем, Давидом, Соломоном и великими пророками - такое по сути самоумаление наизнанку. И это тоже искушение. Так что лукавый действительно смеется.
1

Авроом

22 ноября 2011 15:28
Irene. Если разбираться по-серьёзному, то это очень честная и правильная вещь, то что он говорит (ну это цитата из его песни вообще-то). Любой еврей потенциально равен тем, кто "писал" библию. Тем более, что она дана Всевышним, а не написана этими людьми, просто дана через них. Б-г говорит с нами через них. Но он говорит с нами и через нас самих тоже. Если мы слышим. И тот кто слышит - он похож на "маленьктго еврея" который "записал" библию : )))
2

Semen_1

22 ноября 2011 19:22
И ты прав, и ты прав хочется сказать Авроом и Irene. А, вообше то, хорошо почитать эти мысли вслух.
3

Irene

22 ноября 2011 23:04
To Avroom.
Я с Вами согласна: для Г-спода Бога мы все - "маленькие евреи", включая "больших". Тем не менее, сравнивать самого себя, вернее ставить себя в один ряд с "большими" все таки не стоит. Пусть это сделают другие.
4

MACTEP

22 ноября 2011 23:53
you don't know me from the wind
You never will, you never did,
I'm the little Jew who wrote the Bible
I've seen the nations rise and fall
I've heard their stories, heard them all
But love's the only engine of survival
5

Добавление комментария



Наш архив