Все новости

Вчера, 09:03
«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Это интересно

Версия для печати

 История выражения "Два мира - два Шапиро". Из воспоминаний Жореса Медведева

Вечером Раиса Львовна пригласила меня и еще нескольких друзей и сослуживцев на обед в свою небольшую квартиру. Среди гостей был ее сосед по дому и коллега — профессор школы журналистики при Университете штата Висконсин (где тогда работала на кафедре генетики Р. Л. Берг).

 

Как оказалось, этот пожилой американец, чисто говорящий по-русски, — Генри Шапиро, вышедший на пенсию московский корреспондент «Юнайтед пресс интернэшнл» (ЮПИ), который передавал новости из СССР с 1937-го до 1973 г.

 

В Москву он приехал в 1933-м для завершения образования (США находились тогда в глубокой депрессии, а СССР быстро развивался). И решил остаться в столице Советского Союза по окончании здешнего юридического вуза, тем более что его женой стала дочь одного из университетских профессоров. С 1937-го Шапиро начал работать в ЮПИ.

Его первые репортажи из Москвы были посвящены «показательным» судебным процессам периода кульминации сталинского террора. Он попал в число немногих западных журналистов, получивших пропуск в Колонный зал Дома союзов — там проходили судебные заседания, на которых доминировал не судья, а генеральный прокурор Вышинский.

Репортажи Шапиро во время войны Советского Союза с Германией считались наиболее оперативными и точными. Он сообщал о встречах Рузвельта, Черчилля и Сталина в Тегеране в 1943-м и в Ялте в 1945 г. А в 1953-м переданная им информация о смерти Сталина опередила официальное сообщение ТАСС почти на сутки[2]. Несколько раз Шапиро брал интервью у Хрущева. А закончил свою репортерскую карьеру сообщениями о встречах Киссинджера и Брежнева.

___________________________
2 По свидетельству Николая Данилоффа (американского журналиста, отсидевшего в советской тюрьме за шпионаж), дело было так. Вечером 5 марта Шапиро послал своего водителя на Пушкинскую площадь за свежим номером «Известий» (они тогда выходили по вечерам). Подъехав к редакции, тот увидел, что сотрудники выходят из здания со скорбными лицами, некоторые плачут. Спросил, что случилось, и ему ответили: «Умер Сталин». Газета в тот вечер не вышла. Вернувшись, водитель рассказал все это Шапиро, тот отправился на Центральный телеграф и позвонил в бюро ЮПИ в Лондоне... Он знал, что линия прослушивается и ее разъединят, как только он попытается передать эту новость. И сказал тому, кто снял трубку в Лондоне: «Догадайся, что случилось сегодня в Москве». Его собеседником оказался опытный журналист, который моментально отреагировал: «Умер Сталин». Шапиро едва успел сказать: «Да!», как их разъединили. См. newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=3378

Многим, наверное, знакомо выражение «Два мира — два Шапиро», но его происхождение мало кому известно. Между тем Генри Шапиро имеет к нему самое прямое отношение. Если не ошибаюсь, шутка-анекдот под таким заголовком появилась на последней странице «Литературной газеты» лет за 20 до моего приезда в США. Передаю как запомнил.

Поздним зимним вечером мимо здания ТАСС в Москве шли два человека. Завидев клубы дыма из окон и пробивающиеся языки пламени, один из прохожих — им оказался репортер ЮПИ Генри Шапиро — помчался в свой офис и оперативно передал по телетайпу сообщение: «Пожар в здании ТАСС в Москве!» Второй — как выяснилось, москвич Семен Шапиро — бросился к ближайшему телефону-автомату и вызвал пожарную команду. Два мира — два Шапиро[3].

___________________________
Известны и принципиально иные версии того же эпизода. Например, Владимир Войнович излагает эту «давнюю историю или легенду» так: «...корреспондент агентства ЮПИ Генри Шапиро, проходя мимо здания ТАСС, увидел валивший оттуда дым. Он позвонил в дверь. Никто не отозвался. Он позвонил по телефону. Трубку снял дежурный Соломон Шапиро. — У вас пожар, — сказал ему Генри. — А кто это говорит? — спросил Соломон. — Шапиро. Советский Шапиро решил, что его разыгрывают, и бросил трубку. Американский Шапиро сообщил по телефону в Нью-Йорк, что в Москве горит здание ТАСС. Сообщение ЮПИ было по телетайпу принято советским Шапиро. Он открыл дверь в коридор и тут же убедился, что лживая американская пресса не врет — коридор был в дыму. Пожар как-то потушили, но память о нем сохранилась в шутке: два мира, два Шапиро». (Войнович В. Антисоветский Советский Союз. — М.: Материк, 2002).

Лежал ли в основе этой истории реальный эпизод или это плод фантазии юмористов ЛГ — не знаю. Спросить об этом Генри я не решился.

Четыре часа среди «сталинского искусства» в Мэдисоне

За годы, прожитые в СССР, Генри Шапиро собрал богатую коллекцию «сталинского искусства». И пригласил меня к себе на следующий вечер, желая показать ее.

Осмотр его собрания — произведений, созданных советскими художниками в 1933—1953 гг., — стал одним из наиболее запоминающихся событий этой поездки. Я провел в квартире Шапиро четыре с лишним часа. В нескольких больших комнатах на всех стенах, почти вплотную друг к другу, висели картины (а также эскизы к ним) на хорошо знакомые сюжеты: «Ленин провозглашает Советскую власть», «Утро нашей родины», «Сталин и Ворошилов в Кремле», «Переход Красной Армии через Сиваш» и др. Необязательно с ликом вождя — но непременно о счастливой советской жизни, об индустриализации, стройках, колхозах или о подвигах на фронте.

Александр Герасимов. И. В.Сталин и К. Е.Ворошилов в Кремле. 1938. Интеллигенция потихоньку называла картину по-другому — «Два вождя после дождя».

Подобные полотна я видел сотни раз — в клубах, домах культуры, в школах и вузах. Их репродукции распространялись десятками тысяч, в том числе как плакаты, почтовые открытки и т. д. В главном административном корпусе Тимирязевской сельхозакадемии, где я учился, мраморные скульптуры Ленина и Сталина, установленные в вестибюле, дополняла картина на сюжет из колхозной жизни в кабинете ректора.

Даже массовые «клубные» варианты, по словам Шапиро, копировали с оригиналов профессиональные художники. Плохие копии просто не пропустила бы цензура. У каждой такой тиражируемой картины имелся оригинал — как правило, удостоенный Сталинской премии и принадлежащий кисти признанного мастера.

Случалось, молодой художник обретал известность благодаря удачному портрету Сталина. Над крупным произведением автор трудился в течение одного-двух лет; затем, как правило, Союз советских художников выдвигал работу на Сталинскую премию. Вождь лично посещал каждый год выставку соискателей в Кремле и решал их судьбу. Из своих портретов он очень ценил полотно Ираклия Тоидзе, умело соединившего в его внешности грузинское с русским.

Произведения, удостоенные премии первой степени (две-три ежегодно), закупались в Государственную Третьяковскую галерею (ГТГ), второй степени (четыре-пять) — в другие музеи. Больше всего присуждалось наград третьей степени — «поощрительных» — по 25 тыс. руб.[4]; эти картины, скульптуры и пр. тоже быстро раскупали. При этом лауреат мог многократно воспроизводить в уменьшенном размере свою работу, пользующуюся популярностью, — спрос на «высочайше одобренное» был очень велик.

___________________________
Количество присуждаемых премий и их размер неоднократно изменялись.

Только подписанные авторами копии с собственных оригиналов висели в Кремле, в кабинетах наркомов и министров, работников ЦК партии. В республиканских ЦК и в Совминах интерьеры украшали оригиналы местных художников, в обкомах и облисполкомах — образцы областного творчества.

«Разрешенными вождями», кроме Ленина и Сталина, были Киров, Орджоникидзе, Куйбышев, Калинин, Ворошилов, Молотов, Каганович, Микоян, Дзержинский и Буденный. В компанию к Сталину попадали Горький, Чкалов, дочь Светлана и дети. А вот маршалов рядом с генералиссимусом я никогда на картинах не видел.

Ценилось и качество живописи. Встречались великолепные, производящие сильное впечатление полотна. Мне, к примеру, запомнилось «Письмо с фронта» Александра Лактионова.

На столах в комнатах квартиры Шапиро были выставлены образцы других видов искусства этого периода — бюсты, статуэтки, вазы, палехские лаковые миниатюры, резьба по дереву, фарфор, гравюры и многое другое. Шапиро собирал лучшие.

Каким образом приобретались экспонаты, я у хозяина не поинтересовался. Мне и раньше доводилось видеть за рубежом частные коллекции, собранные в СССР. Бывший посол одной из южноамериканских стран, после отъезда из Москвы поселившийся в столице Великобритании, показывал мне свое собрание православных икон. Известна в Лондоне коллекция фотогравюр с изображением Ленина, Сталина, Троцкого и др., принадлежащая Дэвиду Кингу. Эдмунд Стивенс, много лет проработав в Москве корреспондентом Sunday Times, составил коллекцию самоваров, в которой имелся и такой раритет, как один из дюжины золотых самоваров, заказанных Александром I в Туле в честь разгрома наполеоновской армии.

Генри Шапиро собирал не музейные оригиналы (они не продавались), а подписанные авторами копии или эскизы среднего размера. После смерти Сталина художники, нередко талантливые и заслуженные, считали за лучшее поскорее избавиться от созданных ими работ такого рода и охотно продавали их недорого, особенно за доллары. Не сомневаюсь, что Шапиро все оформлял легально и на каждый экспонат у него имелся документ.

Продав недавно на аукционе несколько картин, он купил дочери дом. Эти произведения, многие из которых были отмечены талантом мастеров, ценились как исторические памятники ушедшей эпохи, как атрибуты одного из знаковых этапов эры Русской революции, датируемой историками живописи с 1905 г. Ведущие музеи мира, стремясь правдиво и многогранно отражать историю, хотят иметь оригинальные образцы живописи сталинского периода. Тем более что мало кто из диктаторов и монархов (даже из тех, кто весьма длительное время пребывал в этом качестве) смог, как подчеркнул в разговоре Шапиро, создать культ личности со столь значительным отражением в изобразительном искусстве.

«Зайдите в Нью-Йорке в Метрополитен-музей — там есть три картины из моей коллекции. Они были слишком велики для этой квартиры...» — сказал в заключение коллекционер.

Вскоре я побывал в этом музее на Пятой авеню. И действительно видел там портрет Сталина (имени художника не запомнил). Но это не был образец сталинианы. Вряд ли из коллекции Шапиро. Изображенный на полотне уже старый диктатор, проезжая по Арбату на заднем сиденье большого автомобиля, пронизывал посетителей зала мрачным подозрительным взглядом из-за слегка отдернутой занавески на окне.

Юрий Трифонов и советский авангард в Сан-Франциско

Вечером 18 ноября в Сан-Франциско в зале гостиницы «Хилтон» открылась ежегодная конференция Американского геронтологического общества (АГО), на которую собралось тысячи две участников. Я был занят на ежедневных симпозиумах биологической секции АГО. На форуме прозвучало много интересных докладов, в частности по иммунологии старения, среди выступавших были и мои давние знакомые, c которыми я встречался в Киеве в 1972-м и в Иерусалиме в 1975 г. В программе симпозиума по генетике и эволюции продолжительности жизни в понедельник 21 ноября значился и мой доклад о результатах изучения возрастных изменений белков.

В среду 23-го, в канун Дней благодарения, участники конференции отправлялись по домам, чтобы по традиции встретить праздник в кругу семьи. Я на эти дни остался здесь: мое заключительное выступление в США — о советской науке — планировалось в Нью-Йорке на 28 ноября. А пока хотелось отдохнуть, погулять по улицам Сан-Франциско.

В пятницу 25-го решил пройтись пешком до Чайна-тауна — знаменитого китайского квартала. На одной из центральных улиц навстречу мне шел человек средних лет, показавшийся смутно знакомым. Мы было уже прошли друг мимо друга. И тут за моей спиной раздался радостный оклик: «Жорес!». Я обернулся. Вот так встреча! Юрий Трифонов, известный советский писатель. Он узнал меня первый, так как лишь недавно встречался с моим братом-близнецом.

Мы с Юрием Валентиновичем познакомились в 1963-м, когда к нему еще не пришла литературная слава. Я читал лишь одно из его ранних произведений — повесть «Студенты», опубликованную в 1950 г. в «Новом мире». В том же году как раз завершилась моя студенческая жизнь, и тема как будто была близка. Но повесть мне не понравилась: она оказалась слишком конъюнктурной, в ней оправдывалось увольнение из института профессора-космополита.

Впоследствии автор стыдился этой книги, хотя именно благодаря ей, удостоенной Сталинской премии третьей степени, для него, 25-летнего дипломника, открылась возможность вступить в Союз писателей сразу по окончании Литинститута. Когда, познакомившись позже с моим братом, Юрий Валентинович узнал, что Рой не читал «Студентов», он попросил и не делать этого никогда.

Первую реальную известность принесла писателю изданная в 1967 г. книга «Отблеск костра», в основе сюжета которой лежала судьба репрессированных родителей автора. Отец — революционер, командир в Гражданскую войну, член Военной коллегии Верховного суда СССР в начале 30-х — был расстрелян в 1937-м; мать, арестованная как «жена врага народа», вышла на свободу в 1945 г. (При поступлении в институт, да и при заполнении любых анкет Юрию в молодости приходилось скрывать эти обстоятельства.)

А подлинный «звездный час» наступил с выходом в свет повести «Дом на набережной», напечатанной в 1976 г. в журнале «Дружба народов». Я ее не читал.

В Великобритании Трифонова как писателя почти не знали, его романы и повести на английский не переводились. Острых сюжетов, способных привлечь тамошнего издателя и читателя, у него не водилось, его сфера — «городская проза» с множеством бытовых подробностей.

Юрий Валентинович хотя и дружил с Роем, не был диссидентом и не вступал в конфликты ни с властями, ни с руководством Союза писателей. Говорю это не в укор. Трифонов жил скромно, писал медленно, многократно переделывая текст, печатался нечасто. Предпочитал относительно небольшие рассказы и повести, а не романы. Его семья полностью зависела от редких гонораров, причем только отечественных — зарубежных у него не было. Некоторая материальная устойчивость пришла к нему лишь с «Обменом», который появился на страницах «Нового мира» в 1969 г. — еще при Твардовском. Режиссер Юрий Любимов, преобразив повесть в пьесу, поставил ее в «Театре на Таганке». Спектакль имел успех у зрителя и держался в репертуаре довольно долго.

Однако и не будучи диссидентом, Трифонов охотно читал эмигрантскую литературу. Зная возможности Роя, он часто просил его достать книги, доступные только за рубежом. Рой в конфиденциальных письмах мне нередко «заказывал» прислать дополнительные экземпляры книг Набокова, Гуля, Замятина, Ремизова, Бердяева и др., подчеркивая, что это «для Ю. В.».

В Сан-Франциско Трифонов находился по приглашению кафедры славянских языков Калифорнийского университета. Его пригласили на три месяца для проводимой в нескольких кампусах серии семинаров и индивидуальных бесед со студентами и аспирантами, изучающими русский язык и русскую литературу. Он мог это делать на русском. Из иностранных языков Трифонов владел лишь немецким, и в Штатах его почти везде сопровождал один из студентов.

Мы договорились встретиться в субботу, побродить по городу, поговорить обо всем. В воскресенье я улетал в Нью-Йорк, Трифонов возвращался в Москву через три недели.

На следующий день мы неторопливо ходили по центральным улицам. Вдруг Юрий Валентинович остановился у одной из больших витрин — за стеклом были выставлены картины с какими-то явно модернистскими сюжетами. Это, как выяснилось, выставка-продажа современного искусства, в основном советского авангарда.

Мы вошли в салон. В нескольких залах были выставлены, наверное, более ста полотен разных размеров. Некоторые работы оказались знакомы Трифонову.

«Эту картину я видел на выставке в Манеже», — сказал он, кивнув на холст внушительных размеров. Я понял, что имеется в виду выставка художников-авангардистов в Манеже, которую 1 декабря 1962 г. посетили Хрущев и Суслов. Абстрактное искусство привело главу ЦК партии в ярость. О его реакции, в том числе о крепких выражениях, к которым прибегал Никита Сергеевич, выражая свои эмоции, написано немало. В самиздате впоследствии появился довольно резкий диалог между Хрущевым и скульптором Эрнстом Неизвестным.

После этого в СССР модернизм и авангард в любых формах подвергались беспощадным гонениям. За 15 лет, прошедших с той памятной выставки, немало художников-авангардистов покинули страну. Такой эмиграции обычно не препятствовали.

Трифонов особенно заинтересовался небольшой картиной с ярким колоритом, но с непонятным мне сюжетом. «Михаил Шемякин, — прочитал он. — Я бы ее повесил в своей квартире...»

«Как бы узнать, сколько она может стоить?» — обратился ко мне писатель. Я попросил у сотрудника салона каталог, на страницах которого мы нашли и ту картину. Рядом с названием, которое я давно забыл, стояла цифра, которую помню и сейчас: $75 000. И это было вовсе не самое дорогое из произведений, представленных в каталоге. Да, авангард — удовольствие не из дешевых.


Источник:Еженедельник 2000 | Оцените статью: +9

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Игорь 1-й

10 мая 2014 20:30
"Два мира - два Шапиро".
Я помню анекдот, который слышал по "Голосу..." лет 60 назад и который очень подходит к приведенному заголовку:

Приехала как-то в СССР американская группа технарей помогать в строительстве какого-то завода. Днём они работают, а вечером в гостинице от нечего делать режутся в карты. За ними, как и положено, ведёт слежку КГБ. И вот зафиксировано, что в этой группе постоянно отёсывается некий Рабинович. Его за шкирку и в Контору на допрос.
Спрашивают:
- Ваша фамилия?
- Рабинович.
- Что делаете по вечерам в группе американцев?
- Играем в карты, разговариваем.
- О чём?
- О бвбвх, о здешних порядках.
Рабинович выглядит страшно удивлённым, но не испуганным.
- О порядках значит? И что вы им рассказываете о наших порядках?
Рабинович ещё больше удивился... и тут до него доходит:
- Ребята, вы ошиблись, я не ваш Рабинович, я ИХ Рабинович!
И достаёт американский паспорт.
1

Добавление комментария