Все новости

Вчера, 21:31
11-12-2017, 09:03
«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Рассказики

Версия для печати

 СКРИПКА, ИЛИ ЛИЗАВЕТА

 

Все предки Айзика были балаголами. Айзику эта профессия не досталась, так как балаголы исчезли из быта местечка, но при лошадях он остался. Каждая уважаемая контора в Краснополье имела лошадей, и Айзик работал конюхом в самой уважаемой конторе – в банке. Лошадь нужна была банку для перевозки денег, и посему, Айзик был не только конюхом, но и инкассатором, собирая деньги с маленьких магазинчиков по всему району. Кроме этого он весной и осенью распахивал огороды всем банковским работникам, получая за это пару бутылок дешевого вина. Банковскую лошадь звали Лизавета. Конюшни у банка не было, и Лизавета стояла у Айзика в сарае, в котором еще от деда остался загон для лошади. Никто Айзику за это не доплачивал, и считалось, что так положено. И Айзик не спорил. Ему даже было приятно, что у него во дворе стоит лошадь, как это было у его отца. Жена Айзика Двося не особенно радовалась этому, но молчала: лошади выписывали сено и комбикорм, и от этого кое-что перепадало и корове Айзика. Перепадало не в смысле того, что забирали часть корма от Лизаветы, а в смысле того, что приобретая для лошади корм, Айзик заодно покупал его и для коровы, и эти дефициты доставались ему без хлопот, как всем остальным. Вечером, возвратившись, домой, Айзик распрягал лошадь и оставлял ее на дворе, отдохнуть после рабочего дня: приносил из колодца ведро свежей воды, накладывал в телегу большой ворох сена и на краю телеги клал буханку хлеба, купленную по дороге. Хлеб лошадь брала после воды, и только потом принималась за сено. Сам он садился на крыльцо, скручивал из газеты самокрутку и тоже отдыхал. Табак у него был самый дешевый, и поэтому это был не отдых, а сплошной кашель. Но такое времяпровождение Айзик любил и, пока Двося готовила ужин, он так сидел, смотрел на лошадь, медленно жующую сено, и вспоминал. Вспоминалось разное: и плохое, и хорошее, но всегда эти воспоминания были связаны с лошадьми. То вспоминался отец, садящий его маленького верхом на лошадь, то вспоминалась война, переход через Сиваш и усталая лошадь, тянущая их пушку-сорокапятку, а то вспоминалась свадьба и их свадебная бричка, запряженная тройкой лошадей, которых отец одолжил, у прикочевавшего в ту осень в Краснополье цыганского табора... Многое вспоминалось в эти часы Айзику. Двося, у которой ужин был готов еще с утра, не спешила звать Айзика к столу, зная, что эти минуты для него дороже всякой еды. Она ждала, когда он докурит самокрутку, встанет с крыльца, и, потянувшись, как после сна, спросит:

– Двося, ты, наконец, приготовила еду? Или мне пойти на ужин к Хаше? У нее сегодня а бульбэ мит селедке. Я, когда мимо проезжал, она приглашала.

– Обойдемся без Хаши, у нас тоже бульба с селедкою. У нее селедка за пятьдесят копеек, а у нас за рубль! – спокойно отвечала Двося, не обижаясь на мужа, ибо эти слова повторялись ежедневно, и были своеобразным преддверием к ужину.

Хаша когда-то была ее соперницей за сердце Айзика, но это было давно, до войны, и сейчас все разговоры о Хаше были шутками Айзика.

Повторялась это каждый день, и Двося приблизительно знала, когда Айзик подымется с крыльца и окликнет ее. К этому времени она вынимала из печки картошку, чистила селедку и ставила миску со сметаной: обычный ужин Айзика... Но однажды все положенное время прошло, а Айзик продолжал сидеть на крыльце. Докурив одну самокрутку, он делал следующую, докурив и ее, не останавливался, а начинал скручивать новую... Двося, наблюдавшая за ним из окна, не выдержала и сама вышла во двор.

– И что это ты сегодня кушать не идешь? – спросила она. – Может, Хаша тебе блинчики с мукой сделала на ужин?

Айзик молча посмотрел на Двосю и ничего не сказал, продолжая жевать зубами край самокрутки.

– Болит что? – забеспокоилась Двося.

– Болит, – сказал Айзик, не вынимая изо рта самокрутку.

– Что? – спросила Двося.

– Душа, – сказал Айзик

– И из-за чего она у тебя болит? – спросила Двося.

– Машину дали банку, – сказал Айзик и опять замолчал, отрешено глядя на Лизавету.

– Ну и что? – спросила Двося и добавила: – Говори уже, что случилось! С тебя слово вытянуть, все равно, что от козла молока надоить! Говори!

– Райкомовского «козла» нашему банку дали, а им «Волгу» прислали, – сказал Айзик.

– Я это уже второй раз слышу, про машину, – сказала Двося.

– И ничего не понимаешь?! – удивился Айзик.

– Нет, – сказала Двося.

– А бабэсэ коп! – сказал Айзик. – Бабья голова!

– Хорошо, – сказала Двося. – Я – а мишугинэ! Так объясни умный дураку!

– Лизавету от нас забирают! – сказал Айзик. – Завтра ее в Могилев на мясокомбинат надо отвезти. Райпотребсоюз туда машину за колбасой посылает, и на ней надо мне завести Лизавету.

– А глог цу мир! – ойкнула Двося и растеряно посмотрела на Айзика.

Лизавета, услышав свое имя, оторвала голову от сена и вопрошающе посмотрела на Айзика. И Айзик посмотрел на лошадь.

– Два раза она меня от смерти спасала: от волков мы с ней ушли из-под Пильни, километров двадцать за нами гнались и дальше б пошли, да Федька-тракторист на тракторе их испугал, возле Ясенки. Бок ей разодрали, а ушла. А потом от бандитов спасла. Еле живого домой привезла. Думал тогда, что умру: не надеялся выжить. А подняли врачи. Пузенков говорил, полчаса опоздал бы, и кровь вся ушла бы! Я не помню, как ехал, без сознания был, а она привезла! – Айзик мокрыми глазами посмотрел на Двосю и сказал: – А ты про ужин говоришь?

– А может, купим Лизавету, – сказала Двося.

– Думал я про это, – сказал Айзик и вздохнул. – А деньги где возьмем? Двух сотен, что в подушке лежат, не хватит!

– Тебе же управляющий обещал дать кредит на ремонт крыши, – сказала Двося, – так возьми! А мы со старою крышею проживем! Не привыкать тазы ставить.

– А я и не подумал! – обрадовался Айзик. – А бабэсэ коп, а клутэ коп! Бабья голова – умная голова! – он ожил, засуетился и сразу стал собираться к управляющему.

– Ночь на дворе, – растерялась Двося. – Может, завтра с утра поговоришь с ним!

– Пока завтра ждать, можно штаны потерять! – сказал повеселевший Айзик и побежал к Моисею Семеновичу, который жил на другом конце Краснополья.

В тот вечер вопрос сразу не решился, Моисей Семенович сказал, что подумает, и ночь Айзик провел в тревоге, но утром Лизавету не отправили в Могилев. Потом Айзик еще целый месяц ходил по всяким начальникам, так как Моисей Семенович сам ни на что не решался, и неизвестно чем бы это дело кончилось, если бы, в конце концов, приехавший из области заместитель управляющего областным банком не сказал, что Айзик заслуженный работник и нечего городить огород на пустом месте, и велел вручить ему подарок за его труд на пользу банковского дела – лошадь Лизавету!

– А гой, бат а гутэр мэн! – говорил о нем Айзик. – Не еврей, а хороший человек.

А вспоминая управляющего, махал рукой и говорил:

– Чтоб он на что-то решился, волк в лесу должен издохнуть!

– Не кричи, – заступалась за управляющего Двося. – Слава Богу, что хоть не отправил сразу Лизавету! А за Ивана Даниловича молиться буду!

– И детям накажу, – добавлял Айзик.

Успокоенный после борьбы за Лизавету, Айзик думал, что все его заботы кончились, и он сможет дожить с Двосей свой век в спокойствии. Но жизнь, как мешок в дырках, одну залатаешь, из другой сыпется. Открылась Америка и там одним из первых оказался Айзика брат Бенема, который туда уехал из Гомеля. И ниточка потянула за веревочку. Айзика дочка Соня прикатила из Костюковичей с криком:

– Папа, надо собираться! Все едут!

И опять возник вопрос с лошадью.

– А куда Лизавету мы денем? – сказал Айзик. – Без нее никуда не поеду!

– Хорошо, мы закажем ей пароход! – фыркнула Соня и сказала: – Что ты говоришь, папа? Куда ты поедешь с лошадью?!

– Не делайте из меня сумасшедшего, киндерлах, – сказал Айзик. – Пока жива Лизавета, я буду здесь! И больше на эту тему не будем говорить!

Лизавета к этому времени постарела. Айзик уже не запрягал ее в телегу, и она, как и он, вела тихую пенсионную жизнь. Утром Айзик вел ее на край местечка, на ничейный лужок за Филипповым домом, вечером забирал, и это стало для него незаменимым ежедневным ритуалом. И ничего в своей жизни он не хотел менять.

Но наступление не прекращалось: все требовали сдать куда-нибудь Лизавету и ехать. С Костюковичей стал приезжать каждую неделю зять Додик, который раньше приезжал в Краснополье только на большие праздники, и разговоры в доме шли только об Америке. Даже Двося перешла на сторону детей и говорила, что Лизавету оставит знакомым, которые будут за ней смотреть, как за родной.

– И только мы скроемся с глаз, отдадут ее на мясокомбинат! – не соглашался с ее доводами Айзик. – Кому это надо – старая лошадь?!

– Ее по старости не возьмут на мясо, – замечал зять.

Время шло, все потихоньку уезжали, а Айзик оставался на месте.

– Внуков хотя бы пожалел, – бурчала Двося. – Извелись все!

– Не станет Лизаветы, тогда и поедем, – говорил Айзик. – Не убежит ваша Америка!

– Что-то надо делать с твоим папашей, – говорил каждый раз Додик, возвращаясь от тестя.

– А что сделаешь? – разводила руками Соня. – Надо ждать. Лизавета не вечная.

– Нас переживет! – бурчал Додик. – И вообще, Америку могут закрыть! Все поговаривают уже про это. Или ваш дядя умрет, и тогда вообще не к кому будет ехать! В каждом письме пишет, что болеет!

– Папу не переубедишь, – безнадежно говорила Соня. – Он на этой лошади помешался.

Эта проблема не давала им покоя, и они делились ею со всеми, прося совета, и получили его неожиданно от железнодорожника, любителя-охотника, живущего в их доме. Они не то, чтобы дружили, но знались: если куда надо было подъехать, он доставал им билеты, время от времени подбрасывал их на своем «Москвиче» на рынок, изредка продавал им зайчатину и часто перехватывал деньги до зарплаты.

– Додик, – сказал он, – не строй проблему на пустом месте. Застрели эту клячу – и все!

– Какой из меня стрелок?! – сказал Додик. – Я в армии ни разу не стрелял: в стройбате служил. Это ты охотник! Может, поможешь?

Железнодорожник подумал и сказал:

– Подари мне «Зауэр»! Всего за двести рублей отдают, и я уберу твою проблему.

– А что это «Зауэр»? – спросил Додик.

– Ружье немецкое, – сказал он. – Вадик Перлин из комунхоза уезжает в Израиль и продает. Считай, бесплатно. В хорошее время семьсот стоит. И не достанешь.

И Додик купил...

Лизавету застрелили днем, в будний день, когда она спокойно паслась на лугу за Филипповым домам... Вокруг никого не было. Филипповым домом называли развалины бывшей помещичьей усадьбы. По вечерам и в выходные там играли дети, но в средине дня, в будни, их там не было. Ближайшие дома были сравнительно далеко от этого места, и если кто в них был, то глухие старики. И выстрела никто не слышал.

Выстрел был меткий, охотничий, в ухо. Но в милиции решили, что баловались с ружьем дети. И никто никого не искал.

После гибели лошади Айзик как-то сразу сдал, постарел на глазах: поседел, сгорбился, стал заговариваться и забываться, а потом вообще перестал говорить, издавая вместо слов непонятное бормотание.

Боясь за здоровье Айзика, Додик ежедневно звонил в Нью-Йорк дяде Бенеме и метался между Краснопольем и Москвой, пытаясь ускорить отъезд. Что-то куда-то писал, что-то кому-то объяснял, и через несколько месяцев они улетели в Америку.

Айзик на все хлопоты с отъездом не обращал никакого внимания, но послушно делал все, что его просили. Во время перелета он ни на минуту не вздремнул, сидел, о чем-то сосредоточенно думая, потом пытался что-то спросить у Двоси, но она ничего не поняла в его бормотании, и он, безнадежно махнув рукой, замолчал. Он молча вышел из самолета и так же молча сидел во время оформления документов, и только выйдя в зал ожидания и увидев в толпе брата, вдруг, неожиданно для всех, побежал ему навстречу и закричал громко и отчетливо, пугая зал:

– Бенема, а лошади в Америке есть?

– Есть, – закричал в ответ ему Бенема и... заплакал.

 

Марат Баскин 


Источник:http://magazines.russ.ru | Оцените статью: +20

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария