Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Ноябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 

Полтора часа возмездия (продолжение)

«Еврейское золото»

Читателя наверняка заинтересовало другое в показаниях Печерского. Откуда золото? Откуда драгоценности? Все оттуда же, из прибывавших в лагерь эшелонов. «Эти люди не знают, что они сейчас умрут и что золото, деньги, бриллианты, которые предусмотрительно запрятаны в складках и швах одежды, в каблуках, в тайных уголках тела, уже не понадобятся. Тренированные профессионалы будут копаться в их внутренностях, вытащат золото из-под языка, бриллианты — из матки и заднего прохода. Вырвут золотые зубы. И в плотно заколоченных ящиках отошлют это в Берлин. Теперь лагерь несколько дней будет жить этим эшелоном: есть его ветчину и колбасы, пить его водку и ликеры, будет носить его белье, торговать его золотом и тряпьем. Многое вынесут из лагеря наружу. Несколько дней в лагере будут говорить об эшелоне Бендзин-Сосновец. Хороший был эшелон, богатый». Это не о Собиборе, об Освенциме – из рассказа Тадеуша Боровского, но от перестановки названий лагерей ничего не меняется.

Как я уже упоминал, некоторых собиборовцев привезли из Вестерборга, лагеря для немецких евреев в Голландии, куда их отправили из дома с вещами, а некоторых - даже с библиотеками. В архиве Лева сохранился специально напечатанный для них железнодорожный билет в Иерусалим, куда их будто бы отправляли. На одной из близлежащих станций пассажиров высадили и объявили, что ценные вещи надо сдать в камеру хранения, выдали квитанции и открытки, чтобы они написали друзьям, потом было новое объявление: надо пройти дезинфекцию. Пересадили из пассажирского в товарный вагон и отправили в Собибор. У кого-то из них все еще оставалось припрятанное золото. По некоторым свидетельствам, с марта 1943 года приходили поезда из Франции и Нидерландов с «нормальными» вагонами, пассажиры которых посылали домой открытки о благополучном прибытии в Польшу, перед тем как погибнуть в газовых камерах.

Забегу вперед. Перед побегом Курт Томас, в лагере он был санитаром, положил в свою санитарную сумку маленькую бутылочку, наполненную золотыми монетами. Он получил их от Альфреда Фридберга в благодарность за помощь. Тот сортировал обувь во втором лагере — его взяли на эту работу потому, что ему принадлежала обувная фабрика во Франкфурте-на-Майне. Однажды он заметил, что подошва одних ботинок слишком толстая. Обычно багаж вытаскивался под наблюдением эсэсовцев, но узникам, бывало, удавалось что-то спрятать... Какие-то предметы остались в карманах вахманов. Всем понемногу доставалось.

Золота в лагере было настолько много (включая золотые зубы и коронки, вырванные у погибших в газовых камерах), что оставалась работа для ювелиров. Когда 12 мая 1942 года очередную партию евреев привезли в Собибор и толпу из вагонов разделили на мужчин и женщин, четырнадцатилетний Шломо Шмайзнер услышал, что ищут ремесленников и, еще ничего не зная об ужасах лагеря, вышел и сказал: «Я ювелир, я вам нужен». Он показал бумажник с золотой монограммой, и Вагнер вырвал его из толпы, а тот увлек за собой своих братьев (позже они погибли в лагере).

«Я сделал эсэсовцам 32 печатки перстня, - вспоминал он впоследствии, - у них было много золота, но оно принадлежало государству, они не имели права хранить его и заставляли заключенных воровать золото в третьем лагере. Для некоторых делал золотые стельки. Когда Вагнер узнал, что я и для других делал какие-то изделия, хотел отправить в газовую камеру».

Воровство в Собиборе было чрезвычайно распространено, и коменданты лагеря не раз пытались его пресечь — «деньги принадлежат рейху». Но если уж немцы так себя вели, что ж говорить о вахманах. Юный Шмайзнер вспоминал, что давал одному из них денег, а тот доставал для него шнапс и еду. Юлиус Шелвис в своей книге резюмировал: «украинцы фанатично ревностно выподняли свои обязанности и даже превосходили жестокостью немцев, но их можно было легко коррумпировать».

 «Часть ценностей, - как написано в приговоре по киевскому делу, - отобранных у жертв, присваивали себе вахманы, на которые они систематически пьянствовали и вели развратный образ жизни». Их зарплата была невелика: вахман получал 0.5 марки в день, зугвахман 1.25, позже жалованье немного увеличили. Свидетели из числа вахманов (осужденные сразу после войны и к 1962 году вышедшие на свободу) рассказывали на процессе: «у вахманов была валюта разных стран, у меня лично 70 тыс. польских злотых» (Ткачук), «на деньги, отобранные у евреев, покупали водку у поляков и пьянствовали» (Кузьминский).

Еще во время учебы в Травниках немецкими офицерами было подмечено, что их рвение заканчивалось быстро, вахманы с энтузиазмом участвовали в ликвидации тех или иных гетто, а как только «операции», во время которых можно было раздобыть деньги и ценности, заканчивались, и надо было исполнять рутинные обязанности, они сразу сникали. Немцы их за это наказывали - об этом есть в немецких документах, кого-то за пьянство и присвоение принадлежащей рейху собственности арестовывали и даже возвращали в Хелм.

 

Форма, как у Штирлица

«Охранники в лагере были одеты в немецкую военную форму зеленого или серо-зеленого цвета, но она чем-то отличалась от формы самих немцев», - из показаний Печерского в судебном заседании. По показаниям самих «травников», сразу по прибытии в школу, после медосмотра и заполнения анкет им на вещевом складе выдавали «обмундирование черного цвета – шинель, китель, брюки и черные пилотки», а также «кокарды с черепом и перекрещенными костями».

Как я узнал от военных историков Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна, действительно их форма была вовсе не «зеленого или серо-зеленого цвета», а черного, правда, с неё спарывали немецкую символику, отделывали по воротнику и обшлагам светло-зелёным или светло-голубым кантом и прикладывали соответствующие званию погоны, этим она и отличалась от «формы самих немцев». Что же это была за странная форма?

Это не что иное, как униформа черного цвета образца 1932 года, установленная еще до прихода Гитлера к власти для ношения в подразделениях «общих СС», к ней еще прилагались фуражки с кокардами с черепом и перекрещенными костями. Вероятно, читатель уже опознал в ней ту самую форму, которая всем нам хорошо знакома по фильму «Семнадцать мгновений весны». Консультантам картины, вероятно, было известно, что в период ее действия (1945 год) в СС уже давно не было черной формы, но на экране она выглядела поэффектнее серой. Между прочим, именно после выхода на телеэкран фильма, где в красивой форме щеголяли популярнейшие советские актеры, в стране социализма появилась мода вообще на нацизм.

С 1938 года в СС начали вводить новую серую форму, но черная - оставалась на складах, сшили слишком много – не пропадать же добру. Ненужная форма пошла на обмундирование различных коллаборационистов, несущих полицейские функции.

 

Понять вахманов

Достоевский сказал, что нет ничего проще, чем осуждать тех, кто творит зло, и ничего труднее, чем понять их. Понять — вопреки общепринятому мнению, не значит простить. Просто понять, как и почему люди, обычно ведущие себя вполне нормально и в общем-то человечно, в других обстоятельствах могут вести себя иначе.

Известно мнение Ханны Арендт о "банальности" абсолютного зла. К этому выводу ее привело наблюдение за Адольфом Эйхманом в ходе судебного процесса в Иерусалиме в 1961 году. По ее оценке, Эйхман был вовсе не чудовищем, а вполне нормальным человеком, и все его действия, обернувшиеся гибелью миллионов людей, стали, по словам Арендт, следствием желания хорошо сделать свою работу. Работа эта заключалась в организации массовых убийств. В случае Эйхмана «другими» обстоятельствами стали режим, идеология. В случае вахманов – то же плюс (для большинства) плен.

Слишком тонкая пленка отделяет человека от людоеда, из чего следует то, что нельзя ставить людей в нечеловеческие обстоятельства. Виктор Франкл одну из глав своего фундаментального труда специально посвятил психологии лагерной охраны, задавшись именно этим вопросом: «Как это возможно, чтобы обычные люди, из плоти и крови, могли делать с другими людьми то, что они делали?» Он выделяет среди охранников в лагере «безусловных садистов, в строгом клиническом смысле этого слова. …Вот, к примеру, в сильнейший мороз, совершенно не защищенные от холода своей жалкой одеждой, мы работаем на открытом воздухе, в котловане. Правда, нам разрешено по очереди, примерно раз в два часа несколько минут погреться у походной железной печурки, которую топят здесь же собранными сучьями и ветками. Для нас эти минуты, конечно, – большая радость. Но всегда находился какой-нибудь бригадир, надсмотрщик, который самолично запрещал это и пинком сапога отшвыривал в снег печурку со всем ее благостным теплом. И по выражению его лица было видно, какое наслаждение он получает, лишая нас возможности погреться». Большинство в лагерной охране, «закосневшие в своем относительно благополучном существовании люди не были, впрочем, ярыми садистами в своих владениях, но против садизма других они, конечно, не возражали». Среди охранников были и «саботажники», как, например, начальник того лагеря, где он находился в последний период - этот эсэсовец ни разу не поднял руки на «своих» лагерников, тогда как староста этого лагеря, заключенный, «бил заключенных где, когда и сколько мог».

Франкл признается, что лагерная жизнь дала ему возможность заглянуть в самые глубины человеческой души, и «в глубинах этих обнаружилось все, что свойственно человеку. Человеческое – это сплав добра и зла. Рубеж, разделяющий добро и зло, проходит через все человеческое». В какой момент зла становится больше? «Эффект Люцифера: Осмысление преобразования добрых людей на злых», - так назвал свою книгу Филипп Зимбардо. В ней описаны результаты знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента, проведенного им в 1971 году.

Группу, состоящую из двадцати четырех молодых мужчин, поделили случайным образом на «заключенных» и «охранников». Участникам-заключенным было велено ждать дома, пока не «призовут» для эксперимента. Безо всякого предупреждения они были арестованы полицейским департаментом Пало Альто, который участвовал в этой стадии эксперимента, с них сняли отпечатки пальцев и привезли в условную тюрьму , «обвинив» в вооруженном ограблении. Эксперимент быстро вышел из-под контроля и, будучи рассчитан на две недели, через шесть дней был прекращен. Что же случилось? В ходе эксперимента несколько охранников все больше и больше превращались в садистов, особенно ночью, когда им казалось, что видеокамеры выключены. Они изводили заключенных, подвергали их физическим наказаниям, заставляли чистить туалеты голыми руками, отказывали в еде, право помыться стало привилегией, из «плохой» камеры убрали матрацы.

Зимбардо попытался понять, с чего это началось, и увидел в основе происшедшего подчинение групповым нормам без размышлений, пассивное несопротивление злу, слепое выполнение приказов и отстранение от собственной личности. В какой-то момент стандартные поведенческие реакции не работают, личность и мораль отключаются, причем чаще всего такое случается в новой или незнакомой ситуации.

 

Восстание

Эти сверхчеловеки умирали

так же легко, как те, у кого

они отнимали жизнь.

(Томас Блатт)

 Генеральная репетиция

Перед ним стояло еще одно серьезное препятствие – помимо немцев и охранников, были надсмотрщики из заключенных – капо. Печерский на допросе у следователя рассказывал: «Во главе групп рабочих немцы поставили так называемых “капо” из числа этих же лиц. Этим “капо”, которых было всего трое — Шмидт, Бжецкий и по имени Геник, давали в руки плетки и заставляли избивать работавших людей. При этом Шмидт и Бжецкий проявляли большую жестокость к узникам и часто избивали нас».

«Они типичный продукт немецкой лагерной системы: когда людям в состоянии рабов предлагаются определенные блага, привилегированное положение и неплохой шанс выжить, пусть даже в обмен на предательство по отношению к товарищам, — хоть один желающий да найдется всегда, - это цитата из книги Примо Леви «Человек ли это?» - Кроме того, весь запас ненависти к угнетателям, которую он не может проявить, направляется им бессознательно на угнетенных: он только тогда почувствует удовлетворение, когда обиды, нанесенные ему сверху, выместит на тех, кто под его властью». Гитлеровский фашизм принуждал жертв к соучастию в своем истреблении. Это была четко продуманная система: истребление всего человеческого в жертве, принуждение под страхом смерти к покорности, расчетливое натравливание человека на человека. Фашисты делали своих жертв похожими на себя.

Эту «книгу века» (по итальянской версии) принято сравнивать с «Одним днем Ивана Денисовича» Александра Солженицына. Мне же кажется, она ближе к рассказам Варлама Шаламова, где сказаны такие слова: «Лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновенной человеческой морали, и девяносто девять процентов людей этой пробы не выдержали»[iv].

«Любой бывший узник подтвердит вам, что первые удары ему нанесли не эсэсовцы, а заключенные, можно сказать, товарищи по несчастью, ...одетые в точно такие же полосатые куртки, которые только что выдали им, вновь прибывшим, и это было настоящим потрясением»[v], - пишет Леви в другой книге - «Канувшие и спасенные». Все капо били заключенных, это был их язык, с которым – хочешь не хочешь – приходилось мириться.

Это, конечно, далеко от привычной картины, рисующей угнетенных, которые сплачиваются если не для борьбы за лучшую участь, то, по крайней мере, для того, чтобы легче было перенести свое положение. В Собиборе было то же, что и везде. Одному из капо Френцель приказал забить до смерти бежавшего из лесной команды заключенного (из тех, кто всадил вахману нож в живот вместо обещанного золота), и тот забил его кнутом. Был еще один, родом из Берлина (эсэсовцы предпочитали назначать на должность капо немецких евреев) по прозвищу Берлинец, считавший Гитлера национальным героем. Был убит узниками по подозрению, что это он донес на Джейкобса. По словам участвовавшего в убийстве Шломо Шмайзнера, его били так, чтобы не оставлять следов.

В своей брошюре Печерский описывает капо Бжецкого немного иначе, чем на следствии. «11 октября. Вечером, когда я был в кузнице, туда пришел капо Бжецкий. Был он долговязый, худой, правый глаз был у него прищуренный. ...Никто в лагере не слышал, чтобы он выдавал кого-нибудь, доносил начальству». Так вот, Бжецкий проведал, что ведется подготовка к побегу, и неожиданно обратился к Печерскому с просьбой принять их с другим капо в подпольную группу. Пояснил, что они не верят обещаниям немцев сохранить капо жизнь. Это был риск, огромный риск, но, во-первых, капо могли выдать, если их не взять, а во-вторых, могли оказаться очень полезными при подготовке к восстанию. Они пользовались относительной свободой передвижения внутри лагеря, и, кроме того, имели некоторое влияние на немцев. Печерский пошел на риск, и вскоре, 8 октября, по просьбе Бжецкого двое организаторов подполья, он и Лейтман, были переведены в столярную мастерскую, расположение которой позволяло им лучше руководить подготовкой к восстанию.

Организовав группу из Александра Шубаева, Аркадия Вайспапира, Бориса Цибульского, Семена Мазуркевича (советские военнопленные) и Соломона Лейтмана из Варшавы, они обсуждал с ними план побега во время еды и перед сном. Собрав какую-то информацию о лагере, по ночам обсуждал ее с Леоном. На работу последнюю неделю перед восстанием уже не ходил, подпольщики прятали его в столярной мастерской, чтобы не слишком привлекал внимание.

Планов было придумано два. Первый — вырыть подземный ход, но на это должно было уйти дней 15—20, а были ли они у собиборцев? По второму плану предстояло убить эсэсовцев, переодеться в их форму, построить заключенных и вывести их из лагеря. Но расправиться с ним можно было только по одному, заманивая каждого в бараки. Расчет Печерского был на жадность эсэсовцев, на их, так сказать, «вещизм». После каждых сорока двух дней службы в Собиборе эсэсовцы получали восемнадцатидневный отпуск. Когда они уезжали домой, везли с собой полные чемоданы одежды убитых ими евреев. Придумано было сказать каждому из них, что в портняжном или обувном бараке есть хорошая вещь, принесенная с сортировки. На встрече с Фельдгендером 7 октября Печерский спросил у него, можно ли доверять портным. Фельдгендер убедил его, что можно.

План был прост и гениален. Холокост – это ведь не только миллионы погибших. Помимо бессмертной души, у загубленных фашистами людей было имущество, отошедшее к палачам. Не только государство, Третий рейх в целом стремился к наживе, этой страсти были не чужды и его верные слуги - как раз на этом сыграл Печерский. Кого-то подманили кожаным пальто, кого-то мягкими сапогами. Вероятно, они уже представляли себе, как явятся в обновках домой и будут ими там щеголять...

12 октября в девять вечера в этой самой мастерской обсуждался окончательный план восстания и побега всех шестисот узников лагеря. Участники этой встречи хорошо дополняли друг друга - одни хорошо знали местные условия, другие - обладали военными знаниями и опытом. Был выбран день — 13 октября. По сведениям, которыми располагали заключенные, несколько эсэсовцев, и среди них двое самых опасных — Вагнер и Гомерски — в этот день отсутствовали. Вагнер должен был вернуться 15-го, все надо было успеть сделать раньше. Если бы Френцель в свое время прислушался к Вагнеру, никакого восстания бы не было. На суде в Хагене Френцель рассказывал, что сразу по прибытии транспорта с советскими военнопленными Вагнер советовал ему немедленно их уничтожить, но они нужны были Френцелю для работы в четвертой зоне, и он с ним не согласился. На свою голову.

Во встрече участвовало десять человек, и все они внимали Печерскому, излагавшему план восстания. У него не было опыта руководящей работы, в армии он не был командиром, но он был режиссер, пусть и в самодеятельности. Печерский проводил своего рода репетицию. Репетицию пьесы, состоящей из трех актов. Главной пьесы в его жизни и жизни многих людей.

Акт первый — бесшумное уничтожение группы руководящих эсэсовцев, которые по отдельности будут приглашены в мастерские якобы на примерку одежды и сапог, а также для проверки качества столярных работ. Распределили обязанности, кто кого должен убить и где, в каких мастерских. На все это должно уйти не больше часа. Задача бесшумной ликвидации палачей была возложена на особые звенья из двух-трех человек, в основном из советских военнопленных. В их распоряжении были топоры и ножи. Еще на двух человек была возложена задача нарушить электроснабжение лагеря и телефонную связь между канцелярией и командованием сил безопасности. Другое звено должно было вывести из строя автомашины.

Парни и девушки, работавшие прислугой в жилых помещениях эсэсовцев, должны были вынести оттуда гранаты и оружие и передать повстанцам. Эда Лихтман свидетельствует: «...женщинам, которые работали в прачечной, было поручено добыть как можно больше патронов из домов, где жили эсэсовцы. Мы находили патроны в карманах их мундиров, в ящиках столов и шкафов». Были и другие женщины, которые в четвертом лагере (зоне) занимались разборкой трофейного оружия, им поручили принести ручные гранаты, они согласились, а потом испугались досмотра.

Акт второй: капо выстроят заключенных в центре первой зоны, как это заведено изо дня в день, и поведут всю колонну к наружным воротам. По пути повстанцы попытаются овладеть арсеналом, там хранились автоматы. Автоматов немцы охранникам не давали — не доверяли, на вооружении у них были винтовки. Когда те разберутся в происходящем и начнут стрелять, восставшие смогут ответить им встречным огнем. Тем, кто говорит по-русски, надо было обратиться к украинцам с предложением присоединиться к восставшим. Шанс, что вахманы примут сторону восставших, казалось, был. Потом повстанцы должны были силой прорваться через ворота и сквозь южную часть ограждения, возле жилых помещений эсэсовцев. Предполагалось, что этот район не заминирован.

 

Акт третий — бегство в леса и присоединение к партизанам

 Люка

План восстания держали в секрете от всех, но некоторые участники заговора раскрыли его своим близким. Известно, например, что Хаим Энгель рассказал о нем своей будущей жене Зельме.

Правда, судя по воспоминаниям некоторых из тех, кому удалось выжить, число людей, знавших о восстании, было весьма велико. Михаил Лев, с котором мы обсуждали эту тему, иронически заметил, что, если бы об этом знали столько людей, сколько потом рассказывали о своей осведомленности, восстание провалилось бы. Успех до последнего дня обеспечивала строгая конспирация.

Сказал ли Печерский о предстоящем Люке? На этот счет существует противоречивая информация, идущая от него самого. Согласно одним его воспоминаниям, он хотел бы сказать ей о готовящемся восстании, но не мог и впоследствии очень по этому поводу сокрушался («Я жалею, что не доверился ей и не сказал о побеге»). По другим - он ее предупредил о восстании и попросил надеть мужскую одежду, чтобы удобнее было пробираться через лес («Я сообщил ей о побеге за несколько минут»).

Есть еще один рассказ, согласно которому Печерский ничего не сказал Люке, но она сама что-то почувствовала и за день до восстания дала ему рубашку, которую то ли сама сшила, то ли та осталась у нее от отца. Он хранил ее как зеницу ока всю свою жизнь. «Она дала мне рубашку и сказала: “Это счастливая рубашка, одень ее прямо сейчас”», — и я одел. Рубашка теперь в музее».

Хотя Люка и служила прикрытием для разговоров с подпольщиками, но они и между собой общались. Каким образом? Спустя много лет Печерский говорил Блатту, разговаривали жестами и знаками, на примитивном немецком, которым он немного владел. «Вскоре мы могли понять друг друга без посторонней помощи. Люке было всего восемнадцать лет, но она была очень умная и сообразительная».

Итак, ей восемнадцать, ему тридцать четыре. В общем, вполне можно предположить, что история взаимоотношений Печерского и Люки носила романтический характер. Юлиус Шелвис пишет, что Печерский был в Люку влюблен, беседовавший с ним журналист Владимир Молчанов утверждает, что это Люка призналась Печерскому в любви. «...Мы не встречались с ней как другие молодые люди в лагере. Она была моим вдохновителем», — из интервью Печерского, взятого Блаттом в 1980 году.

Так это или не так, но факт: он всегда вспоминал ее особыми словами. «Красивой назвать нельзя, мягкие глаза, полные грусти и молчаливого страдания, — из письма Томину от 16 апреля 1962 года. — Очень часто при разговоре любит поворачивать голову в сторону, при этом выделяется ее красивая головка». Ольга Ивановна, вторая жена Печерского, рассказывала, что всякий раз при упоминании имени Люки Печерский плакал.

Возможно ли было вообще такое в лагере? Видимо, в Собиборе в этом смысле не было так строго, как в рабочих концлагерях. И немцы, и охрана также находили себе подруг среди заключенных. «Как ни уставали люди от непосильного труда, от голодной каторжной жизни, они стремились видеться друг с другом украдкой от немецких офицеров, - рассказывал Печерский. - Когда поздним вечером мы вошли в женский барак, там было несколько мужчин-лагерников...»

Ричард Рашке особенно интересовался этой темой. Первый раз, когда он попросил Печерского рассказать ему о Люке, тот стал рассказывать и заплакал. Пытался продолжать, но не мог. Он пишет в своей книге, ссылаясь на беседу с Печерским, что многие мужчины хотели бы иметь с ней интимные отношения и, естественно, хотел спросить, было ли что-то между ними, но Печерский сказал, предупреждая его вопрос: «между мной и Люкой ничего не было». Дословный перевод — «ничего специального». Рашке объясняет это тем, что, хотя Печерский и желал ее, он не мог себе позволить романтическую историю, так как нуждался в энергии для организации восстания — жизни шестисот человек зависели от него[vi].

Тем не менее, Печерский, вовсе не будучи аскетом, не видел женщин два года. Спустя много лет Аркадий Вайспапир в частном разговоре так прокомментировал этот эпизод: «Я-то был мальчишкой, ни о чем таком думать не думал. - И после смущенной паузы с трудом выговорил - Александр Аронович, вы, конечно, меня извините, был… бабник». Разумеется, «бабником» Печерский был лишь в глазах двадцатилетнего юноши, два года жизни проведшего в нечеловеческих условиях плена.

В видеозаписи, сделанной Юлиусом Шелвисом в 1980 году, Печерский рассказывает любопытный эпизод, связанный с обоими – Люкой и Аркадием Вайспапиром. Оказывается, ему стало известно, что группа военнопленных с участием последнего готовит индивидуальный побег, и он запретил ему это делать. И вот что услышал в ответ: «Ты будешь сидеть любезничать с девушкой, а мы будем сидеть и ждать с моря погоды». Печерский объяснил ему, что побег должен быть только общим и пригрозил тем, что любой нарушивший его запрет будет уничтожен.

 

14 октября

«Уничтожить человека трудно, почти так же трудно, как и создать. Но вам, немцы, это в конце концов удалось. Смотрите на нас, покорно идущих перед вами, и не бойтесь: мы не способны ни на мятеж, ни на протест, ни даже на осуждающий взгляд», — написал Примо Леви.

«И вот в этом страшном месте, реальность которого, как она ни документирована, все же кажется диким вымыслом больного мозга, на этой испоганенной немцами земле 14 октября 1943 года произошло восстание, кончившееся победой заключенных» — будто возразили ему Вениамин Каверин и Павел Антокольский.

Восстание было поднято не 13-го, как планировалось, а 14-го октября. В последний момент его перенесли на следующий день, потому что утром 13-го в Собибор прибыла группа эсэсовцев из лагеря в Озове — деревушке в 10 километрах от Собибора. Их прибытие именно в этот день было простым совпадением. Они прошли в столовую и напились там, затем удалились в бараки с несколькими молодыми украинскими женщинами, а потом уехали.

Тем же вечером евреи молились - канун восстания совпал с Йом Кипур (День Искупления). Раввина в Собиборе не было, но Леон Фельдгендлер знал службу наизусть, и провел молитву, как положено. Вероятно, он осознавал, что не всем молящихся пришлась бы по душе мысль о восстании. Иные видели в том, что с ними происходило, "руку" Всевышнего. Сказано же в книге Хинух (мицва 241): "Пришли испытания – знай, что им способствовал твой грех, так распорядился Всевышний, и не избежать Его мести, ибо не Он – причина зла, а совершенные тобой проступки". А раз так, надо ли мстить тем, которого Всевышний послал причинить нам боль?

Многие думали иначе. Годы спустя спустя в разговоре с Ричардом Рашке Блатт признался что он, выходец из религиозной семьи, больше не верит в Бога. «Кто виновен и кто не виновен? — задал он риторический вопрос. — Может быть, Бог? Да, он самый большой виновник того, что случилось...»

«Где был любимый вами бог?» Вопрос, мучивший многих, процитирован мною в версии Александра Кушнера, ответившего на него так: «Один возможен был бы бог, идущий в газовые печи с детьми, под зло подставив плечи, как старый польский педагог». Для тех, кто не знает – речь идет о Януше Корчаке, в 1942 году отказавшемся от предложенной в последнюю минуту свободы и принявшем смерть в треблинской газовой камере вместе с двумястами воспитанниками Варшавского дома сирот.http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B0%D0%B7%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%8F_%D0%BA%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D1%80%D0%B0

«Начало осуществления плана побега было намечено на 15 часов 30 минут 14 октября 1943 года. Была перерезана связь, после чего начали уничтожать руководство лагеря. С этой целью мы немцев по очереди приглашали в пошивочную и сапожные мастерские якобы для примерки, где их убивали топором. Всего в день побега нами было убито 11 немцев». Этот краткий рассказ о восстании услышали от Печерского члены военного трибунала в Киеве.

Юлиус Шелвис подсчитал: полный эсэсовский штат Собибора насчитывал двадцать девять человек, двенадцать из них в день восстания отсутствовали, большинство – в отпусках[vii]. Немцы считали, что полутора десятков отборных эсэсовцев и сотни вахманов вполне достаточно, чтобы держать в узде шесть сотен евреев — народ-то они, как известно, трусливый...

Трусливый ли? Академик Павел Симонов говорил: «В чем секрет несокрушимого психического здоровья мушкетеров? Они, чуть что, — сразу за шпагу»... В древности и евреи не считались трусливыми — взять хоть восстание Маккавеев, хоть Иудейскую войну, победой в которой гордился римский император Тит... Но затем в течение многих столетий этот народ жил на чужбине и подвергался унижениям, умение немедленно реагировать на обиду постепенно атрофировалось. Евреи жили в изгнании, стиснув зубы: восстать — значит, пропасть. В каком-то смысле («подставь другую щеку») они стали большими христианами, чем сами христиане. Вторая мировая война, с одной стороны, продемонстрировала покорность евреев, а с другой — их героизм, не уступавший древнему [viii].

По данным Шелвиса, основанным на немецких архивных документах, из тех семнадцати эсэсовцев, что были в лагере 14 октября, двенадцать были убиты и еще один тяжело ранен. Как это было – картину трудно восстановить, большинство участников восстания погибло во время побега, в воспоминаниях оставшихся в живых есть расхождения. Желающих узнать подробности отсылаю к брошюре Печерского «Восстание в Собибуровском лагере». Правда, в ней есть неточности, да их и не могло не быть, ведь автор провел в лагере совсем недолгое время и не мог в 1945 году знать всех деталей, точных имен эсэсовцев и т.д. За минувшие годы издано немало книг о случившемся в Собиборе, и даже в них, основанных на документах и скрупулезно собранных свидетельствах всех выживших, есть расхождения в описании последовательности событий и каких-то частностей.

Расскажу лишь о самых заметных событиях того дня. Не могу ручаться, что все именно так и было, но в основу дальнейшего изложения мною положены воспоминания участников восстания, подтвержденные документально или кажущиеся мне наиболее достоверными.

«14 октября. День был ясный и солнечный», - вспоминал Печерский. В десять утра он в столярной мастерской принимал отчеты от подпольщиков и давал задания участникам восстания. Старшими групп Печерский назначил советских военнопленных, старожилы должны были им помогать. Объяснил, где взять наточенные в кузнице топоры. У восставших было оружие — самодельные ножи и дюжина топоров. Женщины, которые убирали у эсэсовцев в комнатах и чистили их обувь, достали автомат и несколько пистолетов.

Шломо Шмайзнер, чинивший печки в казарме украинцев, утром в день восстания украл там три винтовки и спрятал их в жестяную трубу – такую, какие использовались для дымоходов печей, а карманы набил патронами. Винтовки были советские, товарищи Печерского, давшие Шломо задание, хотели взять все три, кто лучше советских солдат мог их использовать? Но Шмайзнер одну не захотел отдавать. Времени спорить с ним не было, ему быстро показали, как ее заряжать и как стрелять. Потом он стрелял из нее по охранникам на вышках, и одного, как будто, подстрелил.

Важно было всех эсэсовцев пригласить в мастерские на разное время. Расчет был не только на их жадность, но и на немецкую пунктуальность. Так и сделали. Иоганна Ноймана (заместитель коменданта лагеря, исполнял обязанности отсутствовавшего коменданта) пригласили к четырем в портняжную мастерскую примерить костюм. Тем не менее, по свидетельству Печерского, «Иоганн Нойман прибыл в портняжную мастерскую на двадцать минут раньше срока. Он слез с лошади, бросил поводья и вошел. Там были, кроме мастеровых, Шубаев и Сеня Мазуркевич. У дверей лежал топор, прикрытый гимнастеркой. Нойман снял мундир. Пояс, на котором висела кобура с пистолетом, он положил на стол. К нему поспешил портной Юзеф и начал примерять костюм. Сеня подошел ближе к столу, чтобы перехватить Ноймана, если он бросится за пистолетом. Убить топором немца должен был Шубаев, такого же высокого роста, как и Нойман. Нойман все время стоял лицом к Шубаеву. Тогда Юзеф повернул немца лицом к двери под предлогом, что так лучше делать примерку. Шубаев схватил топор и со всего размаха хватил Ноймана обухом по голове. Из нее брызнула кровь. Фашист вскрикнул и зашатался. Лошадь, услышав крик хозяина, шарахнулась от мастерской. Если бы она побежала по лагерю, это могло бы сорвать все наши планы. К счастью, один из лагерников успел схватить лошадь под уздцы. Вторым ударом Шубаева Нойман был добит. Труп его бросили под койку в мастерской и закидали вещами. Залитый кровью пол быстро засыпали приготовленным заранее песком, так как через пятнадцать минут должен был прийти второй фашист». Вся сцена – словно из блокбастера на военную тему, начиная с эпизода с белой лощадью, верхом на которой прискакал к мастерской эсэсовец в красивой офицерской форме.

Между прочим, звание унтерштурмфюрера СС (равнозначное лейтенанту) Нойман получил после посещения Собибора Генрихом Гиммлером в феврале 1943 года. Нарушу последовательность событий, поскольку есть смысл рассказать об этом визите. Его подробности вышли наружу в мае 1950 года на судебном заседании, проходившем в здании тюрьмы Моабит в английском секторе Берлина, том самом, где были написаны «Моабитские тетради» татарского поэта Мусы Джалиля. На скамье подсудимых сидел обершарфюрер СС Эрих Бауэр, отвечавший за работу газовых камер, как он сам себя называл, газмейстер Собибора. По свидетельству Эды Лихтман, он наблюдал за процессом умерщвления людей через маленькое окошко в крыше. Но на этот раз он давал показания о другом эсэсовце, подглядывавшем в окошко за мучениями убиваемых – ни о ком ином, как Генрихе Гиммлере. К его визиту в лагере тщательно готовились, в день приезда не было „обычных“ транспортов, в лагерь специально доставили триста молодых евреек из Люблина узниц, дабы он мог наблюдать работу газовых камер. Бауэр объяснил это тем, что руководство лагеря хотело порадовать высокого гостя. Женщин на два дня заперли в специальном бараке, чтобы устроить с их участием спектакль для самого главного палача. Их специально провели мимо Гиммлера по «дороге в небеса». Гиммлер смотрел, как они раздевались, сдавали одежду и деньги, как их стригли, потом через окошко наблюдал за их мучениями в газовой камере.

Пока Гиммлер смотрел, как они умирали, будущий свидетель Моше Бахир (ему тогда было шестнадцать лет) готовил в буфете закуски. Как только раздался крик: «Он идет, будет обедать», Бахир убежал. Если бы его увидел Гиммлер или кто-то из его свиты, ему бы не поздоровилось.

Что же касается «газмейстера», то его подвела любовь к развлечениям. Спустя несколько лет, весной 1949 года один из бывших узников Собибора Шмуль Лернер гулял в западноберлинском парке с семьей и увидел Эриха Бауэра на колесе обозрения. Лернер вызвал полицию, Бауэр попытался бежать, но ему преградили путь. Он долго ни в чем не признавался, пока не привели свидетельницу Эстер Рааб, также опознавшую палача. Его судили и приговорили к пожизненному заключению. «Его жена и дочь сказали, что не верят этому, что ничего не знали о его работе, но я не верю им, - рассказывала Эстер Рааб об их показаниях на суде над Бауэром. - Все эти чемоданы, наполненные мерзостью из Собибора, которые он присылал домой регулярно... Они должны были спросить его, откуда все это».

…Вернемся, однако, к событиям 14 октября. Печерский хотел быть как можно ближе к происходящему и в это время прятался в бараке для плотников напротив. Александр Шубаев — горский еврей из Хасавюрта (Дагестан) 26 лет, он был в Минском лагере вместе с Печерским, принес ему пистолет Ноймана. «Не было еще четырех, когда Калимали (так Шубаев себя называл – Л.С.) вбежал к нам в барак и положил передо мной пистолет. Мы обнялись».

Другой герой первого эпизода восстания — Лейбл Дрешер. Именно он напомнил Нойману, что его ждут в портняжной мастерской, а позже удержал лошадь Ноймана и отвел ее в конюшню. Воспользоваться плодами восстания не смог - был убит в лесу во время побега.

Следующей жертвой восставших стал шарфюрер СС Зигфрид Грейтшус, садист, руководивший загоном людей в газовые камеры. «Когда начальник караула пришел примерить макинтош, мы были наготове, - вспоминал Аркадий Вайспапир в начале шестидесятых годов в письме Валентину Томину. - Он, видно, чувствовал какую-то опасность, стал недалеко от закрытой двери и велел примерять. Мастер возился с ним. Когда стало ясно, что немец ближе к нам не подойдет, мне пришлось идти на выход из мастерской. Я, держа топор, прошел мимо немца, затем повернулся и острием топора ударил его сзади по голове. Удар, видно, был неудачный, ибо немец закричал. Тогда подскочил мой товарищ и вторым ударом прикончил немца. Все произошло уже под вечер. Мы только успели оттянуть труп и укрыть его шинелями, как двери открылись, и зашел волжский немец (вахман Клятт– Л.С.). Он спросил: „Что у вас тут за беспорядок?“ Старший портной ему что-то отвечал, а другие портные по одному стали выбегать из мастерской. Когда волжский немец нагнулся над трупом начальника караула, укрытым шинелями, и спросил: „А это что такое?“, я и за мной мой товарищ топорами и его зарубили». Товарищем, добивавшим эсэсовцев, был семнадцатилетний Иегуда Лернер из Варшавы, задержанный в облаве в варшавском гетто и отправленный в минский лагерь, где и подружился с советскими военнопленными. «То, что это был Грейтшус, это точно, т. к. я и Лернер держали в руках его бумажник с документами», - писал Аркадий Вайспапир одном из писем Михаилу Леву. В этот момент один из заключенных, Ческил Менше колол ножницами Грейтшуса, уже мертвого, и кричал: «Это за мою маму, это за жену, это за моего ребенка».

С убитым был связан характерный эпизод, запомнившийся многим собиборовцам. Печерский вспоминал о нем на упоминавшейся видеозаписи 1980 года: «Немцы любили слушать советские песни. Мы шли строем, и Френцель скомандовал – «запевай!» Заключенным было известно, что Грейтшус, будучи недавно в отпуске, попал под бомбежку и был легко ранен. Именно этим был обусловлен выбор строевой песни. Как обычно, запевал Цибульский: «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». В Интернете легко найти еще одну видеозапись (в фильме «Арифметика свободы»), где эту песню поют выжившие собиборовцы, собравшиеся в Ростове у Печерского дома несколько десятилетий спустя.

В тот же день 14 октября 1943 года, примерно тогда же, когда добивали Грейтшуса, Хаим Энгель отправился в гараж убивать унтершарфюрера СС Бекмана, который отвечал за работу сортировщиков во второй зоне. Хаим сам был одним из сортировщиков одежды убитых в газовых камерах и однажды обнаружил среди одежды вещи своего брата. В последнюю минуту один из тех двоих, кому было поручено убить этого эсэсовца, испугался. «И я пошел вместе с другим парнем, и мы убили этого немца. С каждым ударом я говорил: “Это за моего отца, это за мою маму, это за всех этих людей, за всех евреев, которых вы убили”».

«Позднее, уже после побега, я узнал, как Цибульский со своей группой уничтожили во втором секторе четырех фашистов, - вспоминал Печерский. - Когда капо привел их во второй сектор, то Леон (Фельдгендлер – Л.С.) повел их в барак, где сортировались вещи убитых людей. Взяв из этих вещей хорошее, новое кожаное пальто, которое было заранее приготовлено, Леон пошел к одному из фашистов – унтершарфюреру Вольфу и сказал, что имеется хорошее кожаное пальто. Пока его никто не взял – пусть он пойдет и заберет. Жадность одолела фашиста, он пошел. Как падаль он был уничтожен и спрятан среди вещей замученных людей. Той же дорогой последовали еще два фашиста». Еще одному Цибульский понес «горсть золотых монет, …делая вид, что хочет передать ему дневную добычу, найденную в карманах убитых. Фашист подозрительно насторожился, но Цибульский быстрее молнии вскочил на него и начал душить, тут же подскочили остальные. Фашист был уничтожен».

Первый этап восстания прошел почти так, как планировалось: в течение часа было уничтожено одиннадцать эсэсовцев, весь автотранспорт был выведен из строя. Перерезав электрические провода, повстанцы обесточили колючую проволоку. Все эти действия не привлекли внимания украинцев, находившихся на сторожевых вышках и других дозорных постах.

В половине пятого вернулся капо Бжецкий, его и еще троих в два часа дня увел куда-то один из эсэсовцев, и подпольщики подумали было, что восстание провалено. Но вскоре выяснилось, что их повели в норд-лагерь для укладки леса. Возвращение Бжецкого было очень кстати: только капо могли, не вызывая подозрений, построить колонну.

Пять вечера. Наступила пора строить людей на плаце. Теперь уже многие узники почувствовали, что готовится нечто необычное, но не могли понять, что именно. И вот тут все пошло совсем уже не по плану.

«После этого началось паника в лагере, во время которой заключенные с возгласами “ура” начали бежать из лагеря. Только через полчаса по убегавшим из лагеря был открыт пулеметно-минометный огонь» (из показаний Печерского).

Если бы заключенные, как было запланировано, построились в колонну и пошли к воротам, это могло бы отсрочить сопротивление. Но в суматохе и панике толпа побежала к воротам и проволочному ограждению. Некоторые вспоминают, что были крики «Вперед!», «Ура!» «За Сталина!». По утверждению Рашке, кричали «Месть и свобода!», что вообще-то маловероятно. Лев уверял меня, ссылаясь на слова Печерского, что восставшие ничего не кричали — бежали молча.

Те повстанцы, что были вооружены винтовками, открыли стрельбу по вахманам и убили четверых. В начале шестого руководители восстания вовсе потеряли контроль над событиями. Арсенал захватить не удалось, помешал Френцель, он стал стрелять в восставших из автомата. Печерский, по воспоминаниям, выстрелил в него, но промахнулся. Печерский впоследствии говорил о Френцеле, что у того было предчувствие: он не пришел, как собирался, инспектировать бараки первой зоны лагеря, где его должны были убить.

В это время Эрих Бауэр привез на грузовике материалы и вместе с Френцелем стал стрелять в восставших. Что же касается реакции вахманов, то мне не удалось ни в одном из изученных уголовных дел обнаружить сколько-нибудь внятные показания охранников об этом дне. Приведу материалы допроса Николая Святелика: по его версии, по-видимому, ходившей среди охранников, «14 октября привезли слишком много людей, и всех не успели уничтожить. Поняв, что с ними будет, оставшиеся решили бежать. Они прорвали своими телами три ряда колючей проволоки и побежали к лесу, но прилегающая к лагерю территория была заминирована, и многие погибли от взрывов мин. Вахманы поливали восставших пулеметным огнем, причем стреляли как по бегущим, так и по тем, кто остался на территории лагеря и бежать не собирался».

Часть повстанцев прорвалась через лагерные ворота и бежала в юго-западном направлении, в сторону рощи. Другая группа пробила телами проход в ограждении к северу от ворот. Те, кто бежали первыми, подорвались на минах. Появились убитые и раненые, своими телами они проложили дорогу через минное поле тем, кто бежал следом. Планировалось иначе: разрезать проволоку щипцами, кидать камни и доски на заминированное поле — противотанковые мины чувствительны и реагируют на камни... Все побежали, забыв обо всем, — не могли находиться в лагере ни минуты больше. Полтора часа, прошедшие с начала восстания, сделали их другими людьми.

Группа повстанцев, во главе которой был Александр Печерский, пробила брешь в ограждении лагеря возле жилых помещений эсэсовцев, где, как и предполагалось, мины не были заложены.

 

«Одной единой страсти ради»

«Растрачивая их жизни, как разбрасывают рис на свадьбе, мы… научили их воевать. Варшава, Треблинка, Собибор, Белосток – доказательство, что все в порядке, что евреи усвоили урок, что они тоже превращаются в воинов, тоже становятся убийцами, тоже проявляют жестокость», - это цитата из романа Джонатана Лителла «Благоволительницы», написанного от лица эсэсовского офицера.

Можно ли вообще говорить о жестокости применительно к жертвам или даже, как стало принято нынче, ругать евреев за жестокость, будто бы проявленную ими по отношению к немцам? Несколько придуманных историй такого рода весьма популярны в Сети, на евреев вешают и то, что советские солдаты в оккупированной Германии следовали придуманному все тем же Ильей Эренбургом лозунгу «Убей немца!»

«Клич «Убей немца!» стал в России выражением всех десяти заповедей, слитых в одну», пишет британский журналист Александр Верт в своей книге «Россия в войне. 1941—1945». Но он связывает его с именем вовсе не Эренбурга, а его оппонента – Михаила Шолохова, имея в виду опубликованную во многих газетах в июне 1942 года статью «Наука ненависти», историю русского военнопленного, позднее легшую в основу «Судьбы человека».

Тем же летом Илья Эренбург написал статью с говорящим названием «Убей!», где говорилось: «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружьё. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя». Что ж, из сегодняшнего дня сказанное кажется и вправду жестоким. Если не учитывать время написания статьи, опубликованной в разгар летнего наступления немецких войск на Дону.

«Как не стыдно перед немцами. Так обзывать народ, нацию», - эти слова услышал от собеседницы почти четверть века спустя писатель, фронтовик Даниил Гранин. - Она говорила это в 1966 году. А Эренбург писал в 1942 году, в августе, когда немцы шли на Сталинград, наступали на Северном Кавказе. Я помню, как нужны нам были статьи Эренбурга, ненависть была нашим подспорьем, а иначе чем было еще выстоять»[ix].

Между прочим, Константин Симонов за один летний день 1942 года написал знаменитое стихотворение с похожим названием «Убей его!» (правда, после войны оно стало называться по первым строкам – «Если дорог тебе твой дом»).

Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;

Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел,— так ее любил,—
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу...

Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед,—
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет...

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

Разумеется, Печерскому в 1943 году ни одно из этих произведений не могло быть известно, но в них выражены и его чувства. И его, и других героев, в числе которых был знаменитый разведчик Николай Кузнецов. «Храни это письмо на память, если я погибну, - писал он брату 25 июля 1942 года, - и помни, что мстить - это наш лозунг за пролитые моря крови невинных детей и стариков. Месть фашистским людоедам! Беспощадная месть!»[x]

Надеюсь, я не слишком утомил читателя цитатами, приведенными с той лишь целью, чтобы хоть немного приблизиться к пониманию чувств, владевших Александром Печерским. Правда, вместо слова «месть» лучше употребить другое, вынесенное в заголовок этой книги – «возмездие», оно всегда ответ на очевидное зло, тогда как месть бывает иррациональной.

(продолжение следует)

  • 23-08-2016, 06:31
  • Просмотров: 2644
  • Комментариев: 0
  • Рейтинг статьи:
    • 85
     (голосов: 5)

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • Efim Mokov Германия
  • Mikhail German США
  • ILYA TULCHINSKY США
  • Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список