Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Сентябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 

Полтора часа возмездия (продолжение)

После Собибора

 

На десяти гектарах польской земли, где был расположен Собиборский лагерь уничтожения, ветер позванивает ржавой колючей проволокой (В. Каверин, П. Антокольский).

 

«Все сравняли с землей»

«Поляки были хуже немцев» - это неполиткорректное суждение услышал Ричард Рашке от Шломо Шмайзнера - в завершение рассказа о том, как через несколько дней после восстания группа беглецов встретила в лесу польских партизан. Те их обыскали, отобрали золото и у Шломо - его винтовку, ту самую. После начали стрелять в упор. Двенадцать человек прошли испытание Собибором – и все для того лишь, чтобы погибнуть от руки соотечественников. Сам Шломо притворился мертвым и только благодаря этому остался жив.

Сообщение, пришедшее в Хелм и Люблин с опозданием из-за выхода из строя телефонной линии, вызвало переполох в немецких штабах. Сначала боялись нападения бежавших евреев. Когда пришли в себя, по тревоге были подняты и посланы в преследование бежавших подразделения жандармерии и СС из Люблина, рота солдат и 150 вахманов (всего не менее шестисот военнослужащих). Погоня началась на рассвете следующего дня. Интенсивно прочесывалась местность, с воздуха поиск вели несколько разведывательных самолетов, пытавшихся обнаружить бежавших в лесах и на полях.


Целью погони было не только уничтожить повстанцев, но и предупредить огласку сведений о массовых уничтожениях евреев в Собиборе. Вероятно, эта задача стояла и перед высокой комиссией, приехавшей в лагерь для инспекции сразу после восстания. Во всяком случае, решением этой комиссии Собибор был ликвидирован, весь персонал лагеря перевели в Триест на самую опасную службу, какую смогли найти, — в антипартизанский батальон в оккупированную Югославию.


Антокольского: «После восстания немцы сожгли лагерь, вспахали землю, засадили ее капустой и картофелем. Картофельное или капустное поле, которое немцы развели здесь, чтобы скрыть следы своей чудовищной преступной работы, еще раз перекопано. Под ним найдены осколки человеческих костей, жалкие обломки лагерного быта, разрозненная обувь всех размеров и фасонов, множество бутылок с этикетками Варшавы, Праги, Берлина, детские молочные рожки и зубные протезы, еврейские молитвенники и польские романы, открытки с видами европейских городов, документы, фотографии, побуревший молитвенный талес рядом с трикотажной тряпкой, потерявшей цвет, консервные коробки и футляры от очков, детская кукла с вывороченными руками».


Авторы очерка умолчали о том, что в 1944 году среди местных крестьян прошел слух о закопанных евреями-узниками на территории лагеря драгоценностях. Сотни людей бросились в район Собибора и перекопали окрестные поля в поисках «жидовских сокровищ». Томас Блатт в одном из писем Печерскому рассказывал, как побывал в Собиборе вскоре после прихода Красной армии: «Тогда все сравняли с землей, и трудно было разобраться в топографии. Видны были только ямки, вырытые на месте, где был крематорий и где закапывали и сжигали прах».

...То, что немцы начали облаву только утром следующего дня, позволило бежавшим выиграть время — за эти ночные часы они смогли удалиться от территории лагеря. Это вновь заслуга Александра Печерского, назначившего час восстания на конец дня в расчете на то, что поиски ночью не начнутся. Однако нужно не забывать, что линия фронта была далеко, а беглецов легко было отличить от местных крестьян. Так что можно считать большим успехом восстания, что столько людей сумели спастись. Сколько же их спаслось?


Из сопоставления всех свидетельств получается, что в рабочей команде было около шестисот человек. Четверть из них погибли от разрывов мин и пуль охраны. Еще четверть не смогли или не захотели бежать и были казнены вскоре после восстания. Половине удалось убежать, они вырвались с территории лагеря и достигли леса. В течение недели после побега были схвачены и убиты карателями около ста из трехсот бежавших. Потом еще некоторых поймали и расстреляли. Томас Блатт считает, что убежали 320 человек, из которых были пойманы и казнены 170. Питер Блэк пишет, что 21 октября 1943 года «травники» участвовали в уничтожении двухсот выживших после восстания в Собиборе.


Осталось на свободе около полутора сотен беглецов. Что с ними стало? По некоторым данным, в убежищах и тайниках погибли, в основном от рук враждебно настроенного местного населения, 92 человека. Дожили до освобождения Красной армией 53 собиборских узника.


…Бежавшие разделились на несколько групп. Группа, во главе которой стоял Печерский, насчитывала несколько десятков человек. Ночью к ней присоединилась еще одна группа, и вместе они насчитывали примерно 75 человек. На следующий день, 15 октября, они укрылись в небольшой роще возле железной дороги. Немецкие разведывательные самолеты кружили над самой рощей. Ясно было, что у такой большой группы нет никаких надежд ускользнуть от преследования.


Встала проблема, которую, как ни решай, — выйдет плохо: невозможно сохранить незамеченными в лесу несколько десятков человек. И Печерский принял решение: разделиться на малые группы. «Русские» будут пробираться к своим, «поляки» — выходить к партизанам или искать убежища по деревням. Но он даже не смог огласить это решение — ведь никто не нашел бы в себе мужества принять его и рассеяться по лесу спустя всего несколько часов после того, как они, вместе все подготовив, в назначенный день перебили эсэсовцев и обрели свободу... Печерскому пришлось просто бросить «поляков» и уйти с небольшой группой советских военнопленных, их было девять человек, из числа упоминавшихся на этих страницах - Александр Шубаев, Борис Цибульский, Аркадий Вайспапир, Алексей Вайцен.


«Поляки очень хорошо относились к нам, помогали всем, чем только могли, снабжали продуктами, сообщали нам, где стоят немецкие посты и как обходить их», - сказано в брошюре Печерского, скорее всего, из цензурных соображений. О поляках, как и о других «демократах» (гражданах входивших в соцлагерь стран так называемой «народной демократии») можно было говорить хорошо или ничего.


На самом деле все обстояло с точностью до наоборот. Большая часть уцелевших ходила по деревням, беглецы просили хлеба, а чаще выменивали его на взятые из лагеря ценности. Евреям идти было некуда, они не могли раствориться среди местного населения. К тому же поляки были известны своим антисемитизмом, не случайно именно в Польше немцы устроили лагеря смерти.


«Мы жили среди поляков, большинство которых были буквально зоологическими антисемитами, - это цитата из книги Залмана Градовского «В сердцевине ада. Записки, найденные в пепле возле печей Освенцима». - …Огромное множество евреев пыталось смешаться с деревенским или городским польским населением, но всюду им отвечали страшным отказом: нет. Всюду беглецов встречали закрытые двери. …Ты спрашиваешь, почему евреи не подняли восстания. И знаешь, почему? Потому что они не доверяли соседям, которые предали бы их при первой возможности»[i].


Тем не менее, кому-то повезло – тем, кто после недель поисков наткнулся на польских партизан из Армии Людовой, на еврейские или советско-польские партизанские отряды. Пятеро из воевавших в этих отрядах погибли в боях, остальные выжили, и в их числе Леон Фельдгендлер. Он скрывался в Люблине до конца немецкой оккупации, вышел из подполья, но месяца не дожил до конца войны - был смертельно ранен в собственной квартире. Почему? Потому что еврей — разве этого мало? А вдобавок он был настроен просоветски, сотрудничал с коммунистическими властями, входил в какую-то созданную нимикомиссию. Нападавшие, предположительно, входили в одну из польских антикоммунистических организаций под названием «Народные Вооруженные Силы».


В ночь на 19 октября группе Печерского удалось переправиться через Западный Буг, а еще спустя три дня в районе Бреста присоединиться к советским партизанам. Как это было, вспоминал Аркадий Вайспапир: «Мы попали в отряд имени Фрунзе, пробыли там несколько дней, после чего нас вызвали и сказали: «Нам евреи не нужны. Идите на восток, вступайте в армию, там будете воевать». Они ушли, но недалеко, поскольку вскоре на них напали разведчики из этого же отряда, отобрали оружие, и только потом отпустили. Они пошли дальше и встретились с другим партизанским отрядом, туда их приняли.


Что это были за разведчики, неизвестно. Но я бы не удивился, узнав, что среди них были бывшие охранники Собибора. Побеги вахманов случались нередко, и часто они вливались в партизанские отряды. Как, например, Николай Герман, который в октябре 1943 года бежал с пятью другими вахманами к партизанам и до июня 1944 года храбро воевал в отряде им. Буденного. На самолете его после ранения переправили в Киев, а спустя три года арестовали и в 1948 году осудили к 25 годам лишения свободы за то, что конвоировал евреев в лагерь смерти (формула обвинения). Не помогло даже то, что он был награжден орденом Красной звезды за участие в операции по уничтожению двух эшелонов противника с техникой и войсками.


Правда, неизвестно, сколько там было уничтожено на самом деле – партизанские отчеты грешили неточностями. Мы привыкли думать, что проводившаяся партизанами «рельсовая война» чуть ли не парализовала немецкий тыл. Согласно донесениям партизан, за годы войны они вызвали крушение более 21 тысячи поездов. Но так ли уж надежны эти данные, с учетом того, что за всю войну, насколько известно, ни одна крупная наступательная операция вермахта не началась с опозданием из-за действий партизан.

 

Из вахманов в прокуроры


Военный трибунал Уральского военного округа вынес 5 июня 1947 года обычный для «травников» приговор – каждому из подсудимых отвесил по «четвертаку лагерей и пять по рогам», то есть 25 лет лишения свободы и 5 поражения в правах. Не только назначенные меры наказания, но и обстоятельства дела были вполне типичными, а вот подсудимые – не вполне. Все они, в отличие от привычного контингента вахманов, после войны сумели выбиться в люди. На скамье подсудимых сидели Александр Духно, студент Свердловского горного института, Михал Коржиков, инструктор райздрава в Чкаловской области и, самое удивительное, следователь райпрокуратуры Иван Волошин из Львовской области, куда его взяли, поскольку до войны он учился в Харьковском юридическом институте.


Все они в 41-м попали в плен, оказались в Хелме и в Травниках, судили же их за службу в лагере смерти Белжец, за то, что конвоировали и гнали заключенных в газовые камеры, охраняли лагерь и, «когда надо, стреляли по людям». Из этого лагеря в марте 1943 года совершили побег и прибились к партизанам. Коржиков в последнем слове просил учесть, что он спустил под откос три эшелона. Волошин, получивший в партизанском отряде Красную Звезду, напирал на свой добросовестный труд после войны. К тому же в лагере он вообще-то был денщиком у немецкого офицера, а в свободное время подрабатывал парикмахером. На вопрос суда ответил - нет, с обреченных я волосы не снимал, трудился в парикмахерской для вахманов. Правда, иногда подменял других вахманов, - признавал Волошин в суде, тут же добавляя, что на следствии «наговорил на себя лишнее, вначале было очень тяжело, но потом я спохватился, так как захотелось еще пожить на свете».


Духно его изобличал, он однажды видел Волошина в коридоре, ведущем к газовым камерам - тот ударил колом одного заключенного и отобрал у него ценности, потраченные впоследствии на спиртное. Волошин не мог отрицать свое присутствие в том коридоре, но факт грабежа не признавал, а «выпивал на деньги, которые мне давали товарищи и немецкий офицер, которому я прислуживал».

Сам Духно, по его словам, у людей ценности не отбирал, но брать брал, когда они их бросали в бараке, где раздевались, если ему случалось быть там на посту. «Брать ценности у заключенных запрещалось, но мы брали». Другие вахманы вели себя так же, «брали» деньги, часы, золотые кольца, а потом «променивали их на водку и продукты питания польскому населению», которому, разумеется, было известно, что в лагере происходит.


Коржиков же вообще обращал внимание на «добровольность» изъятия ценностей: «я один раз стоял на посту возле выхода из раздевалки, где проходили обреченные, направляясь к кассе сдавать ценности. Один человек нес кошелек с деньгами. Он остановился около меня и спросил, куда их, голых, ведут. Я ответил вопросом: «Что не видишь, куда попал? И попросил отдать мне деньги. Он отдал кошелек, в котором было 4 тысячи злотых. Денежное содержание нам выплачивали 13 злотых в месяц».


Однажды Волошин «получил от своего офицера приказ пойти в распоряжение начальника штаба лагеря. Один немец взял нас, пять вахманов, и повел к ямам, куда бросали трупы удушенных людей. Здесь были 5 детей в возрасте от 3 до 5 лет, и немец приказал нам расстрелять их. Я... выстрелил несколько выше ребенка и не убил его. Тогда немец рассердился и избил меня». Другие обвиняемые тоже вспоминали этот эпизод, но немного иначе. По словам Коржикова, Волошин пришел в барак со слезами и рассказал, что он сейчас был возле ямы с трупами, где производился расстрел, и что немец избил его за то, что стрелял и промахнулся.


Вообще все они были довольно-таки откровенны – как раз начал действовать Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене смертной казни» от 26 мая 1947 года. Думали – отменили навсегда, оказалось – на время. Но об этом позже.

 

Тойви из Избицы


До войны Томас (тогда его звали Тойви) Блатт жил в небольшом городке Избица в Люблинском воеводстве. Эта часть Польши в 1939 году отошла к СССР, и Томас помнит, как пришли немцы, потом русские, у которых нельзя было по форме отличить солдата от офицера; как перед новым приходом немцев евреи раздумывали, не бежать ли в Россию. Его родители послушали стариков, помнивших Первую мировую войну и советовавших оставаться. Потом было гетто. Потом — Собибор, куда Блатт попал вместе со своей семьей в апреле 1943 года. Его родители и младший брат погибли в газовой камере, а ему удалось выжить, оставшись в лагере в качестве рабочей силы. В лагере он сортировал вещи убитых: очки к очкам, игрушки к игрушкам. Еще ему приходилось чистить сапоги эсэсовцев, брить наголо голых узниц перед тем, как их загоняли в газовые камеры. «Я помню, как я стоял и слушал приглушенные стоны и знал, что эти мужчины, женщины и дети умирают в агонии, пока я разбираю их одежду. Вот с чем я живу», — говорил он Ричарду Рашке на встрече с ним в Санта-Барбаре.


Когда после побега повстанцы разделились на маленькие группы, он пошел с Шмулем Вайценом из Ходорова и Фредом Костманом из Кракова, одному из ребят было около восемнадцати лет, другому — чуть больше двадцати. Плутая по лесам, они шли четыре ночи, пока не вышли на опушку и не зашли в крестьянский дом. Хозяйка их покормила и сказала: «Я вижу, вы из того лагеря, где сжигают людей». Оказалось, лагерь был всего в трех километрах. Значит, они шли кругами.


Вернулись в лес, поплутали еще и в конце концов вышли к его родной деревне Избица. Вначале явились к соседке, которой отец оставил на сохранение деньги, когда семью забрали в гетто. Та их на порог не пустила. Потом постучались к другому соседу, Боярскому, с дочкой которого Блатт учился в школе, пообещали ему золото — с собой у них были деньги и драгоценности, взятые из лагеря. Выложили на стол бриллианты, золото, немецкие марки и американские доллары. Жена Боярского примерила бриллиантовые серьги, а дочь — кольца.

Боярский сделал беглецам тайник в хлеву, где они могли спать на соломе. На улицу они могли выглядывать только по ночам. Но Боярский забрал у них одежду и обувь, чтобы они этого не делали. Один раз в день он приносил им суп и хлеб, за продукты брал деньги. В убежище можно было только лежать или сидеть, пригнув головы. Когда пел петух, понимали — утро; когда слышали шаги Боярского, понимали, что вечер.


По селу пошли сплетни, что Боярский наверняка прячет еврея, иначе отчего бы у него завелись деньги, и он стал лучше одеваться. Однажды в амбар зашли какие-то соседи, и стали переворачивать солому штыками, но тайник не нашли. Наступило Рождество, Красная армия начала наступление, но все никак не приходила. Боярский жаловался, что русские сюда не собираются, — «...если б знал, что так долго, не укрыл бы вас». Страх в нем боролся с жадностью — желанием заполучить все, что было у беглецов.


Пять месяцев продолжалось это заточениеПотом Боярский перевел их в новое укрытие — земляную яму, вырытую в сарае, трое мальчиков там едва поместились, — и... завалил ее сверху тяжеленным жерновом. В ночь на 23 апреля 1944 года ребята услышали голоса. Была очередь Костмана подниматься за котелком. Он вскарабкался по доске, и оставшиеся в яме услышали выстрелы... Костман и Вайценпогибли. Боярский посчитал, что Блатт тоже убит (на самом деле пуля попала ему в подбородок), он даже проверил — приложил руку к губам мальчика, чтобы поймать дыхание. Томас сдерживался на пределе сил, и когда уже готов был выдохнуть — Боярский убрал руку... С этой пулей под челюстью, которая застряла в кости, Томас Блатт проходил всю жизнь.


Боярский поворошил сено в поисках золота, потом ушел, решив, видимо, прийти при свете дня. Блатт выполз, откопал из-под сена кошелек с оставшимися драгоценностями и убежал в лес.

 

Зельма и Хаим


Хаим Энгель из Польши, которому на момент прибытия в Собибор было тридцать восемь лет, познакомился с восемнадцатилетней Зельмой Вайнберг-Энгель из Голландии во время отбора части привезенных голландских евреев (молодых и здоровых) в рабочую команду. Во время переклички немцы заставили евреев петь и танцевать под аккордеон, скрипку и флейту. Зельма выделялась на общем фоне, так как у себя в Зволле помогала брату, профессиональному танцору, давать уроки танцев и была его партнершей.


В Голландии не было особого антисемитизма, и когда евреев заставили носить желтые повязки, сограждане здоровались с ними за руку, часто прятали их от немцев. С другой стороны, местные коллаборационисты старательно вылавливали евреев, благодаря их усилиям около ста сорока тысяч человек депортировали на восток. К концу войны в живых осталось примерно пять тысяч, освобожденных из лагерей.


Зельму в числе двадцати восьми других новоприбывших отобрали для работы во второй зоне, вся ее семья погибла. Самое жуткое ее воспоминание о Собиборе — как унтершарфюрер Вольф раздавал конфеты голым детям перед газовой камерой.


После восстания Зельма и Хаим бежали порознь, встретились в лесу и дальше пробирались вместе. Ей, обеспеченной европейке (ее семье принадлежал отель), в лесу было трудновато. 24 октября, через десять дней после побега, их спрятала польская крестьянская семья на чердаке в коровнике - до тех пор, пока не придут русские. Разговаривать можно было только шепотом. У них были какие-то деньги, которые они отдавали Адаму и Стефке, а те приносили им еду. В сарае, где водились крысы, они стали мужем и женой.


Когда хозяева не поверили в то, что в какой-то момент деньги у них кончились, выгнали их из сарая и обыскали сено. Денег не нашли, но все же не прогнали. Так Зельма и Хаим провели всю зиму, и Зельма забеременела. В апреле 1944 года Стефка заметила это, и не поверила все отрицавшей Зельме, хотела было их выгнать, но им удалось задержаться немного еще. А в июле пришли русские.


В старом гетто в Хелме, где Хаим работал санитаром в армейском госпитале, у них родился сын Эмиль. Когда прошел слух, что польские националисты ищут и убивают евреев, они бежали в Люблин, где жили спасшиеся евреи из Собибора. Зимой 1945 года члены Армии Крайовой все же устроили в Люблине еврейский погром. Зельме с семьей удалось спрятаться.

После погрома Хаим с семьей получил разрешение уехать поездом в Одессу, а оттуда — в Голландию на датском пароходе. Хаима с его польским паспортом не пускали на пароход, но капитан им помог. Когда пароход миновал Мраморное время, ребенок Зельмы и Хаима умер. Капитан, согласно морским правилам, завернул его в ткань и опустил в море у острова Наксон.

 

«Мы были только люди»


Судя по книге Рашке, у Блатта и Шмайзнера осталась обида на Печерского за то, что тот ушел с восемью советскими военнопленными, оставив в лесу 60 человек без оружия, с одной винтовкой (у Шломо). Сам Шломо Шмайзнер не хотел даже говорить на эту тему: «Вам нужен честный ответ? Уважаю его и не хочу говорить об этом. Скажем, кто-то сделал десять хороших вещей и одну плохую...»


Рашке беседовал с обоими - Блаттом и Печерским об этом эпизоде. Зная, как волнует Блатта этот вопрос и чтобы предотвратить конфликт, он сам попросил Печерского рассказать «step by step» о том, что он делал после того, как оставил их в лесу. И почувствовал, что его вопрос смутил Печерского. Тот ответил, что он с группой пошел к деревне купить еды, но какие-то мальчишки сказали, что рядом немцы их ищут. Блатт усомнился: какие еще мальчишки в четыре утра? Тогда Печерский заметил, что в любом случае следовало разделиться на малые группы. Потом добавил, что оставленные были поляками, а ушли русские: русским надо было возвращаться к себе, а поляки были у себя дома — «Я дал им свободу».

Блатт напомнил, что в этом районе было два еврейских партизанских отряда — разве не было бы лучше, если бы Печерский сформировал из повстанцев партизанский отряд? Относительно отрядов – так оно и было. Айзик Ротенберг вспоминал, как вместе с еще одним собиборовцем в Парчевском лесу встретили отряд евреев-партизан Иехиель (по имени командира отряда Гриншпана) и примкнули к нему (после того как встреченные польские партизаны не захотели их взять). Печерский на это ответил, что хотел вернуться и воевать за свою страну.

А вот диалог Блатта и Печерского в изложении самого Блатта:


Блатт (с извиняющейся интонацией): Саша, не пойми меня неправильно, я здесь, я жив благодаря тебе. Многие из нас имеют семьи, детей и внуков, вместо того чтобы найти конец в Собиборе... Я просто хочу знать, почему ты не организовал из нас партизанский отряд? Мы были людьми из ада, готовыми идти на смерть, чтобы отомстить за смерть нашего народа. Скажи мне, пожалуйста, какая была необходимость покидать нас таким образом? Обещать, что ты скоро вернешься и принесешь еду. Мы верили тебе, ты был наш герой, как никто другой. Почему ты не сказал нам правду?


Печерский: Том, что я могу сказать? Ты был там. Мы были только люди. Это была борьба за жизнь[ii].

А вот мой разговор об этом с Михаилом Левом: «Чепуха на постном масле, какой такой партизанский отряд. Их бы уничтожили сразу, немцы окружили бы, и все бы погибли. Печерский это понял, хотя в военном отношении он был никто. Что касается оружия, я у него спрашивал. Каждый из старших групп беглецов (все они раньше служили в польской армии) что-то из оружия получил. С ним же пошли бывшие красноармейцы, и не у всех девяти было оружие».


Блатт упрекал Печерского в том, что он оставил их с одной винтовкой, «...да и ту твои люди пытались отнять у Шломо». «Ты должен понять, - услышал он в ответ, - что они скорее бы расстались с жизнью, чем с оружием». Факт остается фактом, Печерский не взял в свою группу никого из поляков. Он уже вновь почувствовал себя советским человеком: «мы не столько евреи, сколько советские люди, мы уже боевая группа, нам еще воевать, и мы идем в партизаны».


Можно ли было поступить иначе? Я пытался найти схожие истории и обнаружил рассказ о судьбе Николая Киселева, сумевшего бежать из немецкого плена и воевавшего в белорусском партизанском отряде. В расположенном рядом селе Долгиново немцы организовали гетто. Из пяти тысяч согнанных туда евреев к лету 1942 году 278 человек сумели сбежать в лес, остальные погибли. Николаю Киселеву было поручено командиром отряда вывести евреев через линию фронта. С ним пошло 270 человек, большей частью старики, женщины и дети, в сопровождении восьмерых партизан. Полуторатысячекилометровый переход по оккупированной территории длился больше месяца, дважды отряд натыкался на немецкую засаду, многие были ранены. И все же Киселев вывел за линию фронта 218 человек, после чего был арестован как дезертир. Однако спасенные им люди в свою очередь заступились за него, и Киселева освободили. В наши дни они сами, их дети и внуки, которых насчитывается более 2200 человек, ежегодно собираются в Тель-Авиве в день расстрела Долгиновского гетто.

И еще одна история. Вероятно, она совсем не кстати, и, тем не менее, я никак не могу от нее отделаться, поэтому все же приведу отрывок из книги Ганны Кралль «Опередить Господа Бога» и оставлю читателю судить, насколько он здесь уместен. В ней Марек Эдельман, один из руководителей восстания в Варшавском гетто, без прикрас о нем повествует. И, в частности, вот о чем:


«В гетто должны быть мученицы и Жанны д'Арк, верно? Но, если хочешь знать, в бункере на Милой с группой Анелевича было несколько проституток и даже один альфонс. Такой, весь в татуировке, громадный, с бицепсами, он ими командовал. А девушки были хорошие, хозяйственные. Мы перебрались в их бункер, когда наш участок загорелся, там были все: Анелевич, Целина, Лютек, Юрек Вильнер, — имы так радовались, что пока еще вместе... Девушки накормили нас, а у Гуты были сигареты «Юно». Это был один из лучших дней в гетто. …Когда мы потом пришли, …и не было больше ни Анелевича, ни Лютека, ни Юрека Вильнера, — девушек мы нашли в соседнем подвале. На следующий день мы уходили каналами. Спустились все, я был последним, и одна из девушек спросила, можно ли им выйти с нами на арийскую сторону. А я ответил: нет».

 

Возвращение


Когда Печерский попал к партизанам и рассказал им свою историю, ему поначалу не поверили. Никто ни о чем подобном и слыхом не слыхивал, хотя некоторые и сами побывали в немецких лагерях. Бежать оттуда — бежали, но чтобы восстание поднять — такому никто не мог поверить.


Правда, о самом Собиборе партизанскому начальству было известно. Михаил Лев показал мне скопированную в одном из белорусских архивов «докладную записку в бригаду имени Сталина от политрука 1-й роты отряда имени Ворошилова Энберг Н.Б.»: «Будучи за рекой Буг… по направлению к городу Холм, мне пришлось узнать, что на ст. Собибор есть печь, в которой сжигают людей. Здание … состоит из восьми камер вместимостью по 500 человек каждая».


Потом Печерскому стали доверять и направили в диверсионную группу на подрыв эшелонов врага. Взрывником он был до лета 1944 года, когда его партизанский отряд соединился с Красной армией. В письме Валентину Томину от 2 апреля 1961 года он рассказал: «После плена репрессиям я не подвергался, после слияния партизанского отряда с Советской армией мы все прошли проверку за несколько дней, выдали справку и обратно в армию».


«Проверка» - что это было? Согласно решению Государственного комитета оборону (ГКО) от 27 декабря 1941 года, принятому по инициативе Сталина, «военнослужащие Красной Армии, находившиеся в плену и окружении противника», обязаны были пройти проверку. Для того в расположении каждого из фронтов действующей армии была организована сеть проверочно-фильтрационных лагерей. На этот счетбыла куча приказов и инструкций НКВД СССР, предусматривавшая немалую бюрократию - на особые отделы возлагалась обязанность заводить учетное дело с целой папкой опросных листов на каждого такого бойца. В моменты, когда было не до бюрократии — как, например, во время Сталинградской битвы, — при необходимости срочного пополнения действующей армии, командующим фронтов было разрешено проводить «фильтрацию» прямо на месте боев.


Указание на то, что «мы все прошли проверку за несколько дней» требует некоторых уточнений. Вряд ли это было всего «несколько дней», скорее всего, несколько дольше. 4 ноября 1944 года постановлением ГКО было определено, что все военнослужащие Красной Армии, освобожденные из плена, после фильтрации должны направляться в специальные запасные части военных округов, где перед отправкой на фронт они подлежали дополнительной проверке органами «Смерш» в течение одного-двух месяцев. Их уже не оставляли без внимания, с окончанием войны оставшиеся в живых регистрировались вновь для дальнейшей «оперативной разработки».


Фильтрация таила в себе особую опасность для еврея, выжившего в плену. Сотрудники «СМЕРШ» обычно выражали недоверие: как выжил? Выясняя, как еврей мог остаться в живых в немецком плену, они могли избивать «проверяемых», применять к ним пытки. Могли возвратить на фронт, могли дать срок за измену родине. К тому же чекисты особенно подозрительно относились к тем, кто бежал из немецкого лагеря и был схвачен. Они были воспитаны на таком представлении - если ты бежал, и тебя поймали, немцы должны были тебя повесить, почему не повесили?


Короче говоря, Печерский в глазах смершевцев выглядел весьма подозрительно. Его товарищи, бежавшие из Собибора и воевавшие в партизанах – тоже, но не в такой степени, ведь они, в отличие от него, не были офицерами. Поэтому остальных выживших вернули в действующую армию, Вайцен попал в полковую разведку, Розенфельд дошел до Берлина и написал на стене рейхстага: «Барановичи  Собибор Берлин», а Печерского после проверки направили в 15 отдельный штурмовой стрелковый батальон.


Штурмбаты мало чем отличались от штрафбатов: и те, и другие были предназначены для смертников, правда, срок пребывания в штурмате составлял два месяца, а в штрафбате – до трех. Согласно Приказу наркома обороны от 1 августа 1943 года «О формировании отдельных штурмовых стрелковых батальонов» целью их создания было «предоставление возможности командно-начальствующего составу, находившемуся длительное время на территории, оккупированной противником, и не принимавшему участия в партизанских отрядах, с оружием в руках доказать свою преданность Родине. …Срок пребывания личного состава в отдельных штурмовых стрелковых батальонах установить два месяца участия в боях, либо до награждения орденом за проявленную доблесть в бою или до первого ранения, после чего личный состав при наличии хороших аттестаций может быть назначен в полевые войска на соответствующие должности командно-начальствующего состава».


Согласно данным Центрального архива Министерства обороны РФ, 15 отдельный штурмовой стрелковый батальон входил в состав Первого Прибалтийского фронта с 29 июня по 30 сентября 1944 года. В документах по учету рядового и сержантского состава этого батальона значится: «Печерский Александр Аронович, стрелок, бывш. тех. инт. 2 ранга, 1909 гр, урож. г. Кременчуг. Призван Ростовским ГВК в 1941 г. Был в окружении с 2 октября 1941 г. по 12 октября 1941 г. Находился в плену с 12 октября 1941 г. по 14 октября 1943 г. Прибыл из спец. лагеря НКВД № 174. Ранен 20 августа 1944 г.» [iii]


По словам Михаила Лева, батальон формировался в Подмосковье. После ознакомления с архивными материалами я еще раз убедился в том, что его памяти можно доверять. «Прибыл из спец. лагеря НКВД № 174». Спецлагерь НКВД № 174 (его еще называли «чистилищем СМЕРШа») располагался совсем рядом с Москвой, в Подольске. Скорее всего, именно там и формировался штурмбат. Согласно данным за июль-декабрь 1944 года из Журнала статистического учёта наличия и движения контингента в спецлагерях НКВД СССР, средняя численность «контингента» составляла 8644 человека[iv]. Содержались в этом ПФЛ (проверочно-фильтрационном лагере) в основном офицеры, из которых, в большинстве своем, формировались штурмовые подразделения (батальоны, полки). 


В этом лагере был какое-то время Евгений Березняк – прототип героя романа Юлиана Семенова «Майор Вихрь» и одноименного сериала. Подвиг разведчиков группы «Голос» под его руководством по спасению от уничтожения древней столицы Польши — города Кракова — долго был неоцененным. В ночь на 19 августа 1944 года, после того как группа десантировалась под Краковом, Березняк попал в гестапо, откуда ему чудом удалось спастись. Это послужило основанием для заключения героя после возвращения с 156-дневного боевого задания в Подольский лагерь - по счастью, ненадолго.


Племяннице Печерского Вере запомнился его рассказ о том, что из лагеря у него было два пути – в штурмбат или в места не столь отдаленные. Так оно и было. Прямиком в исправительно-трудовой лагерь отправился оттуда в 1945 году бывший военнопленный Петр Астахов, оставивший недавно опубликованные воспоминания, где нашлось место рассказу о «ПФЛ № 174 при Подольской контрразведке СМЕРШ», а точнее о его отделении, располагавшемся в Москве рядом с Курским вокзалом[v]. «Лагерь находился в центре Москвы, - вспоминал Астахов. - Расконвоированные обслуживали производственные объекты города. У них было право свободного выхода за зону». Не исключено, что именно в нем был Печерский. Если это на самом деле так, становится объяснимым, как комбат Андреев смог отпустить его для рассказа о пережитом писателям Вениамину Каверину и Павлу Антокольскому. Впрочем, скорее всего, выслушал его один Каверин. Во всяком случае, когда четверть века спустя Печерский позвонил Антокольскому, рассчитывая на помощь с его стороны, тот не только не откликнулся, но даже не припомнил их знакомства.


Сохранился «Перечень стрелковых частей и подразделений (отдельных батальонов, рот и отрядов)», где указаны следующие сроки вхождения этого батальона в состав Действующей армии - 09.08.44 - 30.09.44. Успел повоевать 12 дней. 20 августа он был ранен осколком мины в правое бедро.


Печерскому повезло: он остался жив. В архиве Михаила Лева сохранилась рукописная копия справки: «Дана тех. инт. 2 р. Печерскому А.А. в том, что он находился в 15 отдельном штурмовом стрелковом батальоне на основании директивы Генерального штаба КА от 14.06.44 г. за № 12/ 309593. Свою вину перед Родиной искупил кровью. Командир 15 ОШСБ гв. майор Андреев Нач. штаба гв. к-н Щепкин 20 августа 1944 г. № 245». Указание в справке звания «техник-интендант» говорит о том, что Печерский не был переаттестован – в 1943 году были введены единые офицерские звания. Обычно офицеров после штурмбата восстанавливали в офицерских званиях, разумеется, если они там выживали и возвращались в строй. Печерский же сразу попал в госпиталь с тяжелым ранением и теми документами, которые у него на тот момент были, — вероятно, с документами рядового. Вскоре его комиссовали и в звании, скорее всего, не восстановили. Во всяком случае, в цитированных выше документах по учету рядового и сержантского состава (!) он значится как «бывш. тех. инт. 2 ранга».

Будучи в госпитале, Печерский откликнулся на статью А. Рутмана и С. Красильщика «Фабрика смерти в Собибуре» в «Комсомольской правде» от 2 сентября 1944 года письмом с подписью «лейтенант Печерский» (его опубликовали в газете 31 января 1945 года). Видно, все еще надеялся на переаттестацию.


Элеонора помнит фото военных лет, где ее отец запечатлен в офицерской форме, но в чинах она не разбирается и не знает, в каком он был тогда звании. Михаил Лев уверял меня, что до конца жизни по документам он был рядовым. Все это сильно расходится с тем, что известно о Печерском из опубликованных данных. «Википедия» вообще сообщает странную новость: «Воюя в рядах штрафного батальона, Печерский получил звание капитана» - будто штрафников повышали в воинских званиях, да еще сразу через одно, из лейтенантов в капитаны. Ошибка перешла в интернет из опубликованного первого варианта «Черной книги» со словами: «В настоящее время в звании капитана он находится в рядах Красной Армии». Откуда эти слова взялись там – неизвестно, зато теперь они переходят из издания в издание, а оттуда – в воспоминания современников.


Я вовсе не преувеличиваю - собирая материалы для этой книги, наткнулся в израильской русскоязычной газете на рассказ одного из них о случайной встрече с героем, якобы состоявшейся в начале пятидесятых годов. В ответ на мою просьбу поделиться ее деталями он смог припомнить лишь одну – как Печерский сообщил ему, что закончил войну в капитанском звании. Время не способствует точности воспоминаний, часто люди сами не осознают, что на них повлияли чужие книги или рассказы.


Вернемся в осень 1944 года, в госпиталь в подмосковной Коломне, где Печерский провел долгих четыре месяца и где произошла встреча с Ольгой Ивановной Котовой. В своем романе Михаил Лев пишет - медсестра Оля принесла раненому «Комсомольскую правду» с заметкой о нем со словами: «Это о вас», а тот долго отнекивался. С тех пор о ней везде пишут как о медсестре, хотя на самом деле она работала в госпитале по хозчасти – заведующей продовольственным отделом.


О пребывании Печерского в госпитале известно с ее слов – как мужественно себя вел тяжелораненый и, несмотря на собственную боль, чтобы поднять дух раненных товарищей, читал им стихи и играл на рояле собственную музыку.


«В Ростов папа вернулся в сентябре 45-го, он заглянул ко мне в класс, - рассказала мне Элеонора. – Вернулся с новой женой». Что же случилось с прежней? Тут я должен затронуть деликатную тему. Ничего не утверждаю, просто мне говорили об этом все, кто его знал – Михаил Лев, Лазарь Любарский, члены семьи Ольги Ивановны. Приведу рассказ Веры Рафалович: «Дядя Шура вернулся в Ростов вначале один. Первым делом пришел ко мне в школу, так как не знал, как найти бабушку. Бабушка с Зиной жили в другой квартире, и я его к ним повела. Домой идти не хотел, еще в госпитале до него доходили о жене неприятные слухи. Потом пошел на свою квартиру, забрал Эллу и привел ее к нам».


Подобная ситуация не была редкостью на юге России. «На оккупированной гитлеровскими войсками Кубани значительное число местных жительниц сожительствовало с немецкими офицерами и солдатами, - писал Яков Айзенштадт в своих «Записках секретаря военного трибунала». - После ухода немецких войск в каждом почти доме, где жили немецкие офицеры и солдаты, на туалетных столиках можно было видеть самую различную парфюмерию из под­властных немцам европейских стран, подаренную немцами своим временным сожительницам».

Печерскому, конечно, было прекрасно известно о том, что в то самое время случилось с ростовскими евреями. В августе 1942 года оккупационными властями было выпущено воззвание «Ко всем евреям города», где объявлялось, что немецкое правительство намерено переселить их на новое местожительство и, что поэтому они должны явиться в определенный день и час на вокзал для отправки, имея при себе не больше двух чемоданов с вещами. В то утро по главной магистрали города - Садовой улице по направлению к вокзалу длинной лентой тянулись люди, нагруженные тяжелыми вещами. Их скорбный путь завершился в Змиевской балке.


...К тридцатилетию Победы, 9 мая 1975 года в Змиевской балке был открыт мемориал жертвам нацизма, с вечным огнем, все как положено. Естественно, никакие евреи упомянуты не были. В девяностые мемориал пришёл в плачевное состояние - даже газ в горелку Вечного огня не подавали. В нулевые, правда, восстановили и установили памятную доску с надписью: «11-12 августа 1942 года здесь было уничтожено нацистами более 27 тысяч евреев». В 2011 году ростовские власти одумались и заменили другой, где вместо «евреев» написали о «мирных гражданах Ростова-на-Дону и советских военнопленных».


Чтобы больше не возвращаться к этой теме, скажу о смысле проявившейся здесь сталинской логики  растворить евреев в «мирном советском населении». Людей, в соответствии с нею, убивали за то, что они были советскими гражданами, хотя на самом деле евреи автоматически подлежали уничтожению, тогда как остальные – только в случае сопротивления или угрозы такового. Так жертв фашистского режима заставили пережить еще одно унижение — то, что побуждало их страдать, было объявлено фикцией и заменено другой, «правильной» причиной.

Причина возникновения этого, говоря нынешним языком, трэнда не только в антисемитизме, хотя и в нем тоже. Идеологическая хитрость заключалась, во-первых, в том, что затушевывалось пребывание в числе палачей и карателей советских граждан, и, во-вторых, и это главное, смазывалось специфическое восприятие Советского Союза гитлеровцами как «еврейского государства», в котором евреи были коммунистами, а коммунисты  евреями. Можно представить, до какой степени это не нравилось самому Сталину, которого, кстати, часто изображали на немецких листовках в карикатурном образе с ярко выраженными семитскими чертами и окруженного толпой евреев. Возможно даже, что он воспринял такое как подлый удар поддых или еще ниже от своего друга-врага Гитлера. Гитлеровцам же оставалось только удивляться, отчего «большевики упорно обходили молчанием наши операции: в своих радиосводках они, явно преувеличивая, обвиняли нас в чудовищных зверствах, но ни разу не упомянули евреев…» (Джонатан Лителл, «Благоволительницы»).


В упомянутом романе есть любопытный разговор эсэсовцев на эту тему. «Непонятно, - говорит один из них, - если действительно евреи имеют такое влияние в Коммунистической партии, им бы следовало прилагать больше усилий для спасения своих единоверцев». «Они хитрые,  возражает другой. – Если бы они открыто покровительствовали своим, то оказали бы услугу нашей пропаганде, что совершенно не в их интересах. …Они приносят в жертву братьев своих меньших, чтобы сохранить власть». Слушая их, рассказчик, от имени которого в романе ведется повествование, поражаясь «натянутости» такого рода умозаключений, думает: «мы, как в Средневековье, выстраивали силлогизмы, умозаключения, подтверждающие друг друга. И полученные выводы вели нас по дороге без возврата».


«Будьте мне здоровы»

 

У меня имеется большой недостаток: я не умею защищать свои интересы, я становлюсь бессильным, но интересы других я всегда с успехом защищаю. Если бы в лагере я пытался один бежать, то провалился бы, но когда решалась судьба других людей, я более здраво решал вопросы. (Из письма Александра Печерского Валентину Томину)


продолжение следует

  • 2-09-2016, 10:21
  • Просмотров: 1864
  • Комментариев: 1
  • Рейтинг статьи:
    • 85
     (голосов: 3)

Andrei

4 сентября 2016 12:43
"Если не я за себя - то кто за меня? А если я только за себя - то кто я? И если не сейчас - то когда?" Эти известнейшее слова мудреца Гиллеля , которые являются руководством для действий в тех или иных ситуациях , были сказаны около двух тысяч лет назад .Попробуем , исходя из них , проанализировать деятельность Алексанндра Печерского по подготовке и осуществлению восстания в Собиборе .1) Александр Печерский понимал , что число тех , кто мог возглавить восстание с шансами на успех измеряется в лучшем случае единицами . И среди этих последних он был одним из наиболее подходящих для такой миссии . Не надеясь на решимость других , он взял ответственность на себя . 2) Здесь Печерский говорит сам : "У меня имеется большой недостаток: я не умею защищать свои интересы, я становлюсь бессильным, но интересы других я всегда с успехом защищаю. Если бы в лагере я пытался один бежать, то провалился бы, но когда решалась судьба других людей, я более здраво решал вопросы. " Можно еще добавить , что для плана Печерского (убийство эсэсовцев , преодоление заграждений и пр.) требовалось меньше людей , чем получило возможность бежать фактически .Александр постарался дать шанс возможно бОльшему числу заключенных . 3) Наш герой понимал ,что время работает не на готовящих восстание : любой из заключенный ,включая его самого , из-за каприза работников лагеря мог быть в любой момент убит , работа выматывала людей и делала их менее способными к активным действиям и т.д. Поэтому вскоре после прибытия в лагерь и первоначальной рекогносцировки Александр приступает к разработке плана , а затем и к подготовке активных действий . В ближайший из благоприятных моментов план был приведен в действие .
1

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • 26 июня  Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • 3 января Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • 26 декабря  Efim Mokov Германия
  • 25 ноября   Mikhail German США
  • 10 ноября   ILYA TULCHINSKY США
  • 8 ноября Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список