Все новости

«    Декабрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Блоги-6

Версия для печати

 Полтора часа возмездия (продолжение)

Тюремная история

После возвращения Печерского приняли на работу в тот же институт, где он трудился до войны, и даже повысили до заместителя директора по хозчасти. Но его по-прежнему тянуло к театру, он организовал в институте драмкружок, и как только подвернулась возможность устроиться театральным администратором, сразу ею воспользовался. Но, увы, проработал в театре совсем недолго.

В упомянутой книге Юргена Графа есть глава о Печерском под говорящим заголовком «Самозваная жертва двух диктатур». Самозваная – потому что Печерский якобы «высосал из пальца историю о своем заключении в Советском Союзе, чтобы представить себя мучеником двух диктатур, пережившим после “нацистского лагеря смерти” (эти слова заключены в кавычки. — Л.С.), еще и сталинские темницы». Немало страниц посвящено опровержению часто распространяемых сведений о тюремном заключении Печерского в послевоенные годы. Особенно достается английской и французской версий «Википедии», сообщающих о том, что Печерский, как бывший военнопленный и соответственно «изменник Родины», несколько лет сидел в тюрьме. Отсюда вывод - если это неправда, то возникает сомнение и в истинности его рассказов о Собиборе. Стало быть, не зря так называемые «отрицатели» или «ревизионисты» Холокоста считают Белжец, Собибор и Треблинку всего лишь трудовыми лагерями, где смертность евреев была вызвана не самыми лучшими санитарными условиями, нуждой и болезнями.

Неонацисты цепляются еще и к беседе Печерского с другим бывшим узником Собибора Томасом Блатом, записанной Блаттом в 1980 году. На вопрос Блатта, был ли он награжден за свой подвиг, Печерский саркастически ответил: «Yesafter the warI received an awardhe whispered sarcasticallyI was thrown into prison for many years»[vi]. Я умышленно привожу этот текст по-английски, как в оригинале. В сборнике «Собибор. Восстание в лагере смерти» на странице 131 дан другой перевод этой фразы: «Я должен был провести в тюрьме длительное время». Там же, со ссылкой на интервью, осторожно сказано, что Печерский находился некоторое время в тюрьме.

На самом деле Печерский в тюрьме не сидел. Возможно, Блатт его не так понял — неизвестно, на каком языке шло интервью, и настолько ли хорошо он знал русский язык, ведь Печерский не знал идиш. Втом же интервью заметны и другие неточности – скажем, Печерский будто бы говорил, что немцы взяли его в плен раненым, что не соответствует действительности.

Но уголовное дело против Печерского все же существовало. Вот рассказ Элеоноры: «В начале пятидесятых, в разгар борьбы с космополитизмом, против отца было начато уголовное дело, его вызывали на допросы. В чем его обвиняли? В том, что будто бы слишком много выдавал контрамарок на спектакли театра, где работал администратором, и имел от этого какую-то выгоду. Но кто ходил в театр по контрамаркам? Райкомовцы и другое начальство. Какая уж тут выгода? Когда к нам пришли с обыском, и увидели, какая у нас нищета, только тогда от него отстали».

Всю послевоенную жизнь Печерский прожил в коммуналке о двух комнатах, одна из которых не имела окна. «В одной комнате жили мама и папа (я его папой называла), в другой — я и Элла, еще с нами тетя Люся жила до получения Элеонорой квартиры», - рассказала мне Татьяна Котова, дочь Ольги Ивановны. До этого «тетю Люсю», первую жену Печерского, разбил инсульт, и Ольга Ивановна ее, парализованную, выхаживала. Когда сам он был без работы, жили на скромную бухгалтерскую зарплату все той же Ольги Ивановны.

Михаилу Леву Печерский говорил, что пустил в зал ребят из ФЗО, а затем пришли проверяющие и обнаружили, что билетов меньше, чем зрителей в зале. Сам Печерский в письме 6 июня 1962 года пояснил, что «дело связано с контрамарками. Я попал под кампанию. Совесть у меня чиста». Что за кампания? Скорее всего, очередной виток борьбы с «левыми» спектаклями, да еще на фоне «борьбы с космополитизмом». «Те годы были очень тяжелые в связи с кремлевскими врачами», - уточнил он.

Стало быть, судимость все же была. Подтверждение тому — письмо Валентину Томину: в феврале 1962 года Печерский написал ему о суде и осуждении. За какое преступление — не ясно. Обычно театральных администраторов сажали за «левые» спектакли или концерты. Или еще за какое-нибудь злоупотребление служебным положением. Реже - за хищения госимущества. За хищение наверняка дали бы срок, а тут дело явно «спустили на тормозах», ограничившись условным наказанием. Суд Печерский описывает несколькими штрихами, да и то, отвечая на вопрос Томина относительно партийности.

«На мой ответ, - пишет он, - что член партии, партбилет был при мне, судья сказала секретарю — запишите — «исключен решением горкома»». Сказанное, скорее всего, означало следующее. В то время считалось, что коммунист не мог оказаться под судом, поэтому членов партии, привлеченных к уголовной ответственности, заблаговременно из нее исключали на собрании первичной парторганизации. Тут же, вероятно, этого не случилось, то ли проморгали, то ли не захотели. Поэтому, отвечая на один из вопросов судьи при установлении личности подсудимого (о партийности), Печерский говорил правду. Но поскольку судья не мог записать в приговоре, что судит члена КПСС, то копия приговора, в котором Печерский записан уже исключенным из партии, была направлена в Ростовский горком КПСС, и там его исключили, уже задним числом.

Печерского, таким образом, оставили на свободе, но работы в театре лишили, и еще, по всей вероятности, по суду запретили занимать материально ответственные должности. И это, последнее, могло быть одной из причин, по которой до самой смерти Сталина Печерский не мог устроиться на работу и жил на иждивении у жены.

О его жизни в этот сложный период рассказывают следующее. Будто бы он взял на себя ведение домашнего хозяйства и даже научился вышивать крестиком, а его коврики продавались на вещевом рынке и пользовались спросом. Все это не совсем так. Ковры и вправду были, но вышивал Печерский не для продажи - успокаивал нервы. "Только так он и уходил от черных мыслей - всегда работал, что-то делал", - вспоминала Ольга Ивановна. Элеонора свидетельствует, что за три года, которые Печерский нигде не работал, он вышил «болгарским крестом» трех поросят и красную шапочку, этот ковер висел над ее кроваткой. Татьяна хорошо помнит собаку в зарослях на по металлической сетке, это изделие Печерского, представьте, использовалось для защиты от мух.

В 1953 году Печерский смог, наконец, «по блату» устроиться в багетный цех промкомбинатовской артели, помог еврей-директор. Там он покрывал рамы лаком. При первой же возможности перешел рабочим на машиностроительный завод, где и проработал до самой пенсии.

Элеонора вспоминает, что после смерти Сталина отца пригласили в Ростовский обком партии и предложили написать заявление о восстановлении в КПСС, но он гордо отказался, дескать, не писал заявление об исключении и сейчас не будет писать о восстановлении. Между тем, судя по письмам Печерского, вряд ли такое происходило в действительности. Печерский, напротив, стремился восстановиться в партии, о чем говорит ряд документов.

Во-первых, это характеристика, хранившаяся в архиве Михаила Лева, заканчивающаяся словами: «выдана по просьбе тов. Печерского А.А. для представления в ЦК КПСС. Проявил себя как один из передовых рабочих, награжден нагрудным знаком «Отличник социалистического соревнования», с 1960 года бригадир бригады Коммунистического труда, занесен в заводскую книгу почета». Под этим текстом стоит привычный «треугольник» — директор завода «Ростметиз», секретарь партбюро и председателя завкома, но подписи отсутствуют. То ли ее так и не подписали, то ли не помогла характеристика - в партии все равно не восстановили, строгая у нас была партия.

 Второй документ, доказывающий, что Печерский не упустил бы шанс восстановиться в партии, это его письмо от 2 апреля 1961 года Томину: «В ЦК партии о моем деле докладывал инструктор Лысянский (сам еврей), который дрожал за свою шкуру, но больше я не обжаловал, хотя в настоящий момент все рекомендуют подать. Буду когда в Москве, думаю зайти в ЦК и поговорить». Думаю, говорить было бесполезно. И дело тут не в еврее-инструкторе — хотя, конечно, еврей в аппарате ЦК — это была редкость, и вероятно тот и в самом деле «дрожал за свою шкуру».

Печерский попал в замкнутый бюрократический круг. Он ходил в обком, и там ему сказали, что, если был судим, то сначала надо реабилитироваться. Что ж, подал жалобу в областной суд, но ему отказали — по его словам, не вникли в суть дела. А, может, действовал неумело. Разумеется, с бюрократической точки зрения.

 

Театральное отступление

…Когда я узнал, что Печерский после войны работал в ростовском театре, мне сразу припомнилось театральное здание в форме трактора, где в конце тридцатых годов был режиссером Юрий Завадский. Это сооружение, которое сейчас входит во все учебники архитектуры как яркий образец конструктивизма, мне довелось впервые увидеть в семидесятые годы. Знакомый ростовчанин с гордостью обвел меня вокруг здания, обратив внимание на огромные горельефы, где смешались в кучу кони и люди, опоясанные пулеметными лентами. И добавил, что автор горельефов — скульптор Корольков — в войну бежал из города с отступавшими немцами. Добавил он это шепотом, тогда о таких вещах вслух говорить было не принято.

Как впоследствии выяснилось, Печерский трудился в другом театре — Ростовском театре музкомедии. На сайте театра об этом времени сказано скупо. Видно, зрителей было не густо. «В послевоенные годы театр осуществляет постановку новых спектаклей. В том числе — “Раскинулось море широко”, “Корневильские колокола”, “Цыганский барон”, “Табачный капитан”...».

Но, поскольку я упомянул театр-трактор, все же сделаю небольшое отступление, поскольку мне показалось любопытным срифмовать две судьбы — Александра Печерского и Сергея Королькова. Относительно недавно в честь обоих в Ростове-на-Дону открыли мемориальные доски, причем Королькову — в 2000-м году, на семь лет раньше, чем Печерскому. Это симптом состояния постперестроечных умов, во многих из которых поменялись местами красные и белые, а кое-в-каких произошла рокировка нацистов с коммунистами.

Скажу сразу: то, что я узнал о Королькове из Интернета, мне не понравилось. Особенно — восторженная интонация на одном из сайтов[vii], где сказано, что Корольков сознательно остался в оккупированном немцами городе, приветствовал оккупационные войска как «освободителей» и даже вошел в состав марионеточного Донского правительства. «В 1943 году, — продолжает взахлеб автор текста, — Корольков создает портрет самого Адольфа Гитлера, и именно это изображение тиражируется затем на миллионах почтовых марок третьего рейха!»

Не скажу, что все это выглядело правдоподобно, тем более что никакого Донского правительства, насколько мне известно, в ту войну не было, и тем не менее я уже мысленно противопоставил две судьбы. В поисках новых подтверждений своей мысли я обнаружил рассказ его родившегося и выросшего в США сына Александра, после чего история Королькова предстала несколько в ином свете.[viii] По словам Александра Королькова, не только сотрудничества с немцами, но и портрета Гитлера не было, и вообще жизнь художника во время оккупации не была особенно сладкой, он вынужден был за еду рисовать портреты немецких солдат и офицеров.

Да, ушел с немцами, но не он один, были и другие, многие казаки были недовольны Советской властью, и далеко не все они участвовали в фашистских злодеяниях. Немало гражданского населения бежало вместе с гитлеровцами, опасаясь преследования за сотрудничество с ними это до 30 тысяч жителей бывших казачьих районов. Значительное число ушедших с немцами казаков впоследствии вернулось на родину, причем отнюдь не добровольно — союзники выдали их согласно условиям Ялтинского соглашения. Королькову же посчастливилось оказаться в США. Одна из написанных им там картин называется «Выдача казаков в Лиенце». В Казачьем доме в Нью-Джерси до сих пор висит это полотно, на нем английские солдаты с винтовками во время богослужения набрасываются на казаков (некоторые из них одеты в немецкую форму) с тем, чтобы выдать их советским властям. Размеры корольковского творения поражают воображение и объясняются тем, что заказчики платили за картину в соответствии с ее площадью, по количеству квадратных единиц. Их принято называть жертвами Ялты и обвинять англичан в том, что многие выданные ими казаки эмигрировали из России после Гражданской войны, то есть никогда не были советскими гражданами. Впрочем, это не отменяет того обстоятельства, что на них была надета немецкая форма.

...Постепенно обе мемориальные доски мирно совместились в моем сознании, и я спокойно воспринял завершавшие рассказ о беглом художнике строки Игоря Северянина: «Виновных нет, все люди правы, а больше всех простивший прав».

 

Советский человек

И все-таки вопрос с партийностью Печерского не давал мне покоя. Понятно, зачем большинство членов КПСС вступали в ее ряды, это было непременным условием продвижения по карьерной лестнице. Но зачем партия нужна была ему, рабочему на вредном производстве? «Все руки у папы были в ранах, он без перчаток работал», - вспоминает Татьяна Котова.

Между прочим, членом коммунистической партии Печерский стал не на фронте, как можно было бы подумать. «В 1947 году, работая в Финансово-экономическом институте заместителем директора по АХЧ, я вступил в партию. Когда я уходил на фронт, я был беспартийным», - из письма от 6 июня 1962 года. - «Я всю свою жизнь считал себя большевиком, и сейчас себя считаю. В плену меня считали коммунистом, потому что я нигде не боялся, говорил смело о непобедимости нашей родины. Польские и голландские лагерники говорили, что я политрук, это в лагере смерти, где за каждое лишнее слово ты ждал смерти. ...Там меня считали политруком, т. к. я в этом лагере очень активно пропагандировал жизнь в Советском Союзе. ...И не только в этом лагере, меня почему-то считали коммунистом, хотя в других лагерях более не менее я держал себя очень скромно».

Он и вправду был советским человеком, таким именно, каким тот должен был быть. Согласно советскому мифу поощрялась личная скромность, и этому условию Печерский соответствовал идеально: «Я не выслуживался, всю жизнь ненавидел карьеристов и подхалимов». В письме от 17 января 1965 года Печерский пишет Михаилу Леву о пенсии: мол, не морочьте себе голову — речь, видимо, об инвалидности в связи с тяжелым ранением в ногу. Он не хлопотал о пенсии, так и работал, пока мог, Элеонора свидетельствует: «Никогда ничего ни у кого не просил». Персональная пенсия местного значения в 1970 году ему была назначена, но в минимальном размере 60 рублей. Еще 16 дет после этого он продолжал работать.

Но он не роптал, никогда не роптал. Из моей памяти все не уходят слова Михаила Лева: «Героем он был там и тогда, потом он героем быть не мог».

Печерский скрывал свое пребывание в штурмбате, не любил вспоминать, стыдился. «Он никому, никогда, кроме меня не говорил, что был в штрафбате. Только я видел эту справку, что он кровью искупил свой грех. Он не хотел, чтобы об этом знали», - Михаил Лев добавил к этим словам, что Печерский относился к числу тех побывавших в плену фронтовиков, которые всю жизнь чувствовали свою несуществующую вину за плен.

Из воспоминаний Татьяны: «Горячий по характеру, папа мог вступить в драку, не терпел несправедливости, готов был за правду бороться. В середине пятидесятых в квартире напротив жила соседка-антисемитка, время от времени напоминавшая ему о его «неправильном», «космополитическом» происхождении. Однажды он не выдержал и закричал на нее при свидетелях «немецкая подстилка!» Та обратилась в суд с заявлением «в порядке частного обвинения», его признали виновным и заставили извиниться за нанесенное оскорбление».

Вряд ли в этом смысле соседка была одинока. У многих из тех, кто жил в оккупации без евреев, но с немцами, еврейская трагедия (по разным причинам, пропаганды в том числе) не вызывала никакого сострадания. Напротив, возвращение евреев казалось чем-то противоестественным, а для кого-то таило в себе угрозу возвращения награбленного прежним хозяевам.

Была еще одна история, рассказанная мне Михаилом Левом. Печерский шел с вечерней смены, на остановке пьяный со словами «жидовка» пристал к женщине, хотел ударить, Печерский ударил первым. Против него возбудили дело о хулиганстве. По словам Лева, прекращению дела помогла встреча с писателем Сергеем Смирновым.

Михаил Лев спросил, помню ли я, кто это. Я помнил: мне было лет двенадцать-тринадцать, когда начались смирновские телепередачи о войне. Почему-то особенно запомнилось, как он воображал, каким будет первый парад в День Победы, в 1965 году этот праздник впервые стал всенародным: по Красной площади, говорил писатель с телеэкрана, пройдут ветераны и инвалиды войны, гремя костылями... Этого не случилось, парад стал обычным советским парадом, но как раз с этого момента стали отмечать, привечать и чествовать ветеранов. Возникла целая идеология Победы, которой стала приписываться все более ключевая, легитимирующая роль, в конце концов, она заняла место Октябрьской революции, и случилось это, между прочим, задолго до перестройки.

С начала шестидесятых годов началась своего рода мода на публичные воспоминания о войне. При Сталине Печерский не мог даже рассказать о том, что совершил, а тут ему разрешили ездить со своими воспоминаниями по школам, библиотекам, радовался, если чему-нибудь удавалось попасть в печать. Использовал каждую возможность рассказать о Собиборе. Особенно любил встречаться со школьниками, в 39-й ростовской школе был даже пионерский отряд имени Печерского.

«Я сейчас очень много выступаю, иногда даже по два раза в день, - из письма Томину от 2 апреля 1961 года. - Выступал по местным радиостанциям. “Биробиджанская правда” перепечатала полностью мою книгу». Валентин Томин, писатель-фронтовик, в 60-е годы был вхож в ЦК партии и Институт истории, копался в архиве ЕАК, имел документы по концлагерям, и Печерский попросил его помочь найти товарищей по Собибору. Томин участвовал в первой встрече собиборовцев, состоявшейся 14 октября 1963 года. В следующем году вышла написанная им в соавторстве с Синельниковым книга «Возвращение нежелательно» — в ростовских книжных магазинах ее сразу же разобрали, Печерский даже переживал, что ему экземпляр не достанется.

Александр Печерский чрезвычайно серьезно относился к своему свидетельству о пережитом, воспринимал его как возложенную на него миссию. Мне даже кажется, что он полагал это главным смыслом всей своей послевоенной жизни. Ощущал себя полпредом погибших в Собиборе людей, отцом-командиром по отношению к выжившим благодаря ему узникам Собибора, собирал их у себя дома, всем, чем мог, помогал. Ему присылали книги и вырезки, где упоминался Собибор, его шкаф был забит альбомами, книгами, видеокассетами, письмами, - все это он бережно хранил, систематизировал, подшивал. Привычки вести дневник он не имел. Но письма писал, и много, я могу судить об этом по архиву Лева. Сначала от руки. «Мне трудно писать, болит указательный палец, но я думаю, вы разберете мои каракули» (из письма Леву от 20 февраля 1980 года). Потом он печатал письма на пишущей машинке, купленной на деньги (250 рублей), полученные от Томаса Блатта в том же 1980 году.

И ему писали. Вот письмо из города Гайворон Кировоградской области. «Здравствуй, Саша! Извините, что я к Вам обращаюсь просто Саша… Может быть, Вы меня забыли. У Вас были свои друзья, у меня были свои друзья. Но я почему-то Вас не забыл. (Дальше идет рассказ о происшедшем с автором письма после Собибора, включая участие во взятии Берлина – Л.С.) ...На этом кончаю. Будьте мне здоровы. Зятка (так меня звали в лагере), а сейчас Семен Моисеевич Розенфельд».

Начиная с 1963 года, каждые пять лет выжившие собиборовцы собирались вместе. Приезжали с семьями. В 1983 году они праздновали 40-летие побега, в живых оставалось всего шесть человек. Сохранилась запись, где они поют, сидя за накрытым праздничным столом, песню, ту самую: «Все выше, и выше, и выше...»

На видео есть еще один характерный эпизод - дома у Печерского собрались ветераны, хлопочет Ольга Ивановна, гости шутят на тему «евреи не воевали». Печерский шутит: «Мой сержант говорил: в роте — два жида, остальные в — в Ташкенте... А я ему: ты хочешь, чтобы на каждого Ивана было по Абраму, да где ж их взять...»

Печерский до самой смерти вынужден был в чем-то оправдываться. Да, он ощущал себя советским человеком. То довоенное поколение евреев, которое выросло при советской власти, были советскими людьми в квадрате, за чистую монету приняв дух провозглашавшегося интернационализма. После войны все это каким-то образом совместилось у них с осознанием того, что они хотя и советские люди, но какого-то второго, что ли, сорта.

«С 1954 работаю на заводе Ростметиз в багетном цеху рабочим-отдельщиком, а с марта перешел мастером цеха, поддался на агитацию администрации и перешел, депутат райсовета последнего созыва, пред. цехкома, член редколлегии. Как видите, общественную нагрузку имею немаленькую». И еще. «Победитель соцсоревнования, два раза на доске почета завода был» — и это, про доску почета, пишет человек, организовавший восстание в лагере смерти!

Будущий "отказник" и "узник Сиона" инженер Лазарь Любарский, в шестидесятые годы работавший в ростовском институте «Энергосетьпроект», помогал Печерскому в переводе писем, которые шли к нему со всего мира (он знал английский, иврит и идиш). Любарский рассказал мне, как они как-то разбирали полученное письмо из Израиля, и присутствовавшая при этом Ольга Ивановна вдруг выдала целую тираду про их с Печерским жалкое существование, закончившуюся весьма неожиданно: «Что ты тут сидишь, давай уедем. Там твой народ, там тебя признают!» Муж в ответ на нее только цыкнул. При том, что между ними были исключительно теплые, трогательные отношения.

В одном из писем Леву Печерский писал о любимой жене: «Оля работала вахтером в школе в пятидесяти метрах от дома. Сутки работает – три дома. Ее дело — сидеть и наблюдать, чтобы посторонние не заходили. Но ведь это Оля! Если где грязно, она убирает, если драка — уже там, успокаивает». И дальше рассказывает, как однажды она зашла в школу на три минуты, случилось это в День учителя, «так ее догнали мальчишки-старшеклассники и вручили цветы. Это было очень трогательно. Ведь дети цветы преподносили только учителям».

В 1970 году Любарский получил израильский «вызов» и сообщил Печерскому, что идет просить о выезде в ОВИР, откуда было два пути – могли выпустить на Ближний Восток, а могли отправить на Дальний. Печерский тогда сказал ему: «Я не смогу у Вас больше бывать». Как в воду глядел - Любарскому не повезло, в 1972 году его арестовали за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» и отправили в места не столь отдаленные, как Израиль, на долгих четыре года. «Измышлениями» суд посчитал «изготовление и распространение в виде писем и звукозаписи передач радио Израиля». Они вновь встретились лишь в 1976 году, когда Любарскому после отсидки все же удалось получить разрешение на выезд, и Печерский передал через него несколько писем и подарков собиборовцам, жившим в Израиле. Больше они никогда не виделись.

Наш разговор с Любарским состоялся в октябре 2012 года в Тель-Авиве на открытии скромного памятника Печерскому. Из всего сказанного им о минувшем мне особенно запомнились слова о том, что его великий друг был смертельно напуган советской властью...

 

Самозванец

Недаром говорят: «врут, как очевидцы». С едва ли не каждым годом, прошедшим после восстания, его «участников» становилось все больше. И трудно их винить, люди, прошедшие через страшный лагерный опыт, сами начинали верить в свое участие и рассказывали подробности явно литературного свойства.

Сам Печерский не помнил всех подробностей восстания, не знал многих аспектов жизни лагеря (он провел там всего 22 дня) и, как и все добрые люди, был доверчив. Когда объявлялся кто-то из выживших собиборовцев, он верил каждому его слову, хотя иной раз опыт других, подлинный или мнимый, наслаивался на свой. Когда ему впервые написал Х. о том, что он поручал ему убить Франца (Френцеля – Л.С.), тот заметил по этому поводу в одном из писем Михаилу Леву: «Я кому-то поручал, но кому - не помню, на фото его не узнал», но опровергать не стал. В письме к нему же Аркадий Вайспапир говорит: «начало искажения истины пошло от Александра Ароновича». И далее — «Я точно знаю, что из тех, кто участвовал во время восстания в уничтожении немецких офицеров, живы только я и Лернер». И вспоминает о еще одном из таких вдруг объявившихся героев: «Х., будучи в Донецке, сказал мне: «Почему я не могу говорить, что был в боевой группе, ведь ты же говоришь».

Сам Печерский вовсе не стремился возвеличить себя и преувеличить собственную роль. В одном из адресованных ему писем в январе 1963 года рижский журналист Иона Родионов сообщал о «вычитанном в одной книжечке»: «План восстания в германском лагере Собибор был предложен польским сапожником. Жаль, что мы не знаем его имени». Под этими словами - рукописная приписка Печерского: «После того, как я предложил уничтожить всех офицеров, а солдат оставить без руководства и патронов, мы, вся подпольная группа, куда входил и старший сапожной мастерской, детально разработали план. Быть может, он принимал и более активное участие, я точно не помню. Во всяком случае, это сообщение очень ценное, и, быть может, имеется еще один член подпольной группы живой, который может дать очень ценные сведения».

Печерский старался отслеживать все публикации о Собиборе, строго следил за тем, чтобы о восстании не просочилась в печать никакая неправда. В преддверии 1965 года, как я уже говорил, страна впервые готовилась отмечать юбилей Победы, и число газетных публикаций о героях войны резко выросло. К тому же, благодаря «оттепели» можно стало говорить о плене и других ранее запретных вещах.

Вероятно, ему не сразу попались на глаза статьи в «Правде»[ix] и «Советском воине»[x] о том, что нашелся Борис Цибульский, один из ключевых участников восстания. Их было двое таких, самых активных, он и Александр Шубаев по прозвищу Калимали, который принес ему пистолет после уничтожения Ноймана. Печерский искал Шубаева после войны, в 1947 году был в Хасавюрте у его старшего брата и выяснил, что тот погиб, будучи в партизанах. В начале семидесятых Ольга Ивановна была в командировке в Буйнакске и нашла там его вдову, работавшую зубным врачом, потом он сам поехал туда, чтобы с ней познакомиться.

Вот и о Цибульском он вспоминал не переставая все двадцать минувших лет. «После побега и перехода через Буг он заболел, и мы его оставили в партизанской зоне с одной женщиной, бежавшей из гетто, которую встретили в лесу», — писал Печерский Леву 14 сентября 1964 года. В том же письме он сообщает, что позже он вновь встретил ту женщину, и она сообщила: «Борис умер от крупозного воспаления легких».

И вдруг оказывается, что Цибульский жив. Главная советская газета «Правда» в своем стиле поведала о том, как Борис Цибульский, учитель физкультуры в новосибирской школе, вспоминал на «городской агитплощадке» о восстании в Собиборе. Чтобы молодому читателю стало понятно, что такое правдинский стиль, приведу две детали из той публикации. Помимо прямой неправды — упоминания о неведомой никому помощи участникам восстания со стороны загадочных «польских друзей», — там было новое идеологическое клише: подчеркнуто, что Цибульский «был захвачен фашистами в бессознательном состоянии». Уже не возбранялось рассказывать о бывших пленных. Но советский солдат мог попасть в плен исключительно «в бессознательном состоянии».

Печерского, конечно, удивило, что Цибульский не пытался раньше с ним связаться, — да мало ли, как бывает... Он написал в газету, оттуда ему сообщили адрес, по которому Печерский послал на имя Цибульского теплое письмо. Адресат ответил коротко, обещал позже написать подробно и даже позвонить, но долго не делал ни того ни другого. «У меня такое впечатление, что он меня избегает», — пишет Печерский Михаилу Леву. Скоро у него возникает сомнение: «Получил новую газету с его фото. Я стараюсь убедить себя, что это он и есть, но как будто не он. Неужели у меня настолько паршивая память, что я попутал?»

Печерский собрался в Новосибирск, но от Ростова это далековато, билет стоил 110 рублей, что по тем временам составляло неплохую месячную зарплату. Он стал искать возможность поехать бесплатно и нашел ее, напросившись в сопровождающие заводского груза, пересылаемого по железной дороге. Но тут ему пришел вызов на междугородную телефонную станцию (дома у Печерского телефона не было).

Звонок был не из Новосибирска, а из Харькова, куда, как объяснил Цибульский, он собрался переезжать. Подробности разговора изложены в письме Томину от 2 августа 1964 года: «На мой вопрос, что с тобой было после побега, он давал странные ответы. Даже не смог ответить на вопрос: «Где мы с тобою встретились?». Сказал, что не помнит, так как был во многих лагерях. … Почему ты меня не искал? Ответ — искал в Кременчуге, хотя везде в газетах меня называли “Сашко из Ростова”».

Этот же разговор он описывает Леву 14 сентября 1964 года: «А теперь о Борисе Цибульском, который проживает в Новосибирске. Я разговаривал с ним по телефону и задал ему несколько вопросов, из которых понял, что он не был в Собиборе». «Он начал рассказывать, как в 1962 году приезжал в Ростов судить футбольный матч, как будто нам не о чем говорить». Телефонные переговоры были заказан на десять минут, и, когда Печерскому «стало ясно, что он избегает разговора о Собиборе, рассчитывая, что время истечет, меня это взбесило, и я его перебил и начал задавать вопросы. - Тебя оставили работать во втором лагере и вы там ночевали? - Да, мы там жили в бараках (Первая ложь). Кто входил в вашу подпольную группу? - Он перечисляет свою «четверку» и добавляет что потом и я вошел в эту группу. (Вторая ложь)». На все вопросы Печерского следовали либо «неверные ответы, либо невнятное бормотание. Выслушав лже-Цибульского, Печерский сказал: «Борис, теперь слушай ты меня. Я верю что ты Борис Цибульский, что ты отважный разведчик, как пишут в газете, но ты не тот Борис Цибульский, за которого себя выдаешь». Он молчал, ничего не мог мне ответить».

«А в газетах «Правда» и «Советский воин» переписан очерк Антокольского с Кавериным, вышедший в журнале «Знамя», - из письма Печерского. Зато в первой из них после рассказов о подвигах «политрука-разведчика» был такой заключительный аккорд: «Борис Цибульский не любит рассказывать о себе и своих подвигах. Впрочем, скромность присуща таким людям, как он». Увы, на деле таким людям, как он, не присуща не только скромность, но и еще одно важное качество — стыдливость. Человек становится самозванцем, только утрачивая стыд. «Только тот, кто не стыдится себя самого, способен выдавать себя за другого, - пишет философ Г. Тульчинский в книге, которая так и называется - Самозванство. Феноменология зла и метафизика свободы. - Стыд выступает как хранитель личности».

Заканчивается письмо Печерского Леву просьбой о совете: «Он самозванец, как посоветуете мне поступить?» Тот не успел ответить, как Печерскому пришло новое письмо от самозванца, написанное 16 сентября 1964 года, через два дня после того телефонного разговора. Лже-Цибульский кается во лжи и пишет: «...не мог места себе найти, даже хотел покончить с собой, но ты меня успокоил по-отцовски». В оправдание своей лжи он приводит то, что «благодаря этому поступку нашел любимого сына».

С этим сыном история такова. По словам Лже-Цибульского, до призыва в армию в Ромно у него осталась беременная жена с двумя детьми. После войны он узнал, что их расстреляли, а третьего ребенка, сына, родившегося в январе 1942 года, вроде бы спасли соседи. Дальнейшее описано в правдинской статье: «А недавно на имя Бориса Цибульского пришло письмо, заставившее забиться сердце в радостном предчувствии. «...Я не помню ни отца своего, ни матери, меня воспитало Советское государство, я получил образование в детских домах на Украине», - автор письма Николай Цибульский, прочитав в газете очерк о герое Собибора, высказал догадку об отце... Командование предложило ему отпуск, и отец с сыном впервые встретились. ...Седой мужчина и парень в солдатской форме, не скрывая слез, сжимали друг друга в объятиях». Статья заканчивается словами о «дружбе народов и самоотверженном труде на благо родного государства — самых надежных гарантиях мира на земле».

Как там было на самом деле, трудно сказать, может, и вправду самозванец благодаря той лживой статье обрел потерянного сына. Во всяком случае Печерский в это поверил. «Вы мне так и не написали, как поступить с Цибульским, — пишет он Леву 5 октября 1964 года. — Написать в газету — это будет удар по сыну, который только нашел отца, это только меня удерживает, не говоря еще о ряде других причин, о которых, думаю, вы догадываетесь».

Читатель тоже, надеюсь, догадался, что это за «другие причины» он имел в виду. История еврея-самозванца могла дать повод подвергнуть сомнению всю историю восстания в Собиборе и его реальных участников, к тому же в то время еще не забылись фельетоны полуторадесятилетней давности, изобилующие еврейскими фамилиями. Только восемь лет спустя Печерский решился публично разоблачить самозванца. Что побудило его к этому, не знаю. Видно, ему стало известно, что тот продолжал выдавать себя за героя.

Во всяком случае, в 1972 году статью на эту тему готовила Нина Александрова из «Известий», одна из самых известных журналисток лучшей на тот момент советской газеты. Известинец Анатолий Друзенко позже рассказывал, что речь должна была пойти о Борисе Цибульском из Харькова, который «выдавал себя за героя, имея за это какие-то льготы, почет и прочее». Статья была практически готова, ее уже хотели ставить в номер, у журналистки имелись все разоблачительные документы и даже покаянное письмо самозванца. Но она сказала: «Я хочу посмотреть ему в глаза». Не вышло. Самолет АН-10, которым Нина Александрова летела на эту встречу, упал в двенадцати километрах от Харькова.

Мне хорошо запомнилась эта авиакатастрофа, поскольку о ней сообщалось в тогдашней печати, что делалось в исключительно редких случаях. Харьковскую трагедию не стали замалчивать потому, что погибли известные люди: знаменитый пародист Чистяков, профессор Мокичев, ректор института, где я в то время учился...

Накануне отъезда Нина Александрова позвонила Печерскому и сказала, что летит в Харьков к Цибульскому. «Когда в газете прочел сообщение о гибели самолета, сразу подумал о ней, - из письма Печерского Томину от 9 июля 1972 года. - Из-за такого подлеца погибла такая замечательная женщина».

Собкор «Известий» в Харькове Г. Семенов привез Печерскому рукопись статьи, она заканчивалась словами: «И вот я у Цибульского…» В архиве Лева сохранилось письмо Семенова от 30 июня 1972 года: «Встретился с Цибульским в райсобесе, где он получает пенсию. На вопросы ответил, что ни в каких лагерях не был. Никаких орденов у него тоже нет. А когда предъявили публикации, стал твердить “я дурак”. На поверку оказалось, что не такой уж он дурак. Собибор помог ему получить квартиру в Харькове».

 

«Охотники за нацистами»

Слово «мучители» в отношении наших бывших охранников, эсэсовцев, не кажется мне особенно удачным: оно создает о них впечатление как о садистах, личностях патологических, с врожденными отклонениями и пороками. На самом деле это были обычные человеческие существа, из того же теста, что и мы, с такими же лицами, как у нас, со средним интеллектом, не особенно злые (чудовища среди них встречались скорее как исключения), но воспитанные в определенном духе. (Примо Леви)

 

продолжение следует


Источник: | Оцените статью: +15

Если Вы заметили грамматическую ошибку, Вы можете выделить текст с ошибкой, нажав Ctrl+Enter (одновременно Ctrl и Enter) и отправить уведомление о грамматической ошибке нам.

Добавление комментария