Все новости



























































































































































































































































География посетителей

sem40 statistic
«    Ноябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 

Полтора часа возмездия (продолжение)

Процесс в Хагене

 

Процесс по Собибору в земельном суде западногерманского города Хагена начался в сентябре 1965 года и закончился в декабре 1966-го. В архиве Лева сохранились заметки, сделанные присутствовавшей на суде Мариам Нович, которая присылала их Печерскому. Сама она во время войны училась в Париже и стала там связной Сопротивления - одевшись, как беременная, носила документы подполья под платьем, пока не была схвачена нацистами. После войны уехала в Израиль, где жила в кибуце «Гетто бойцов» в нескольких милях от ливанской границы, основанном выжившими узниками концлагерей и партизанами.

«Что меня беспокоит, это то, что процесс этот мало кого интересует, — пишет она ему 20 ноября 1965, после тридцать пятого дня судебного заседания. — Часто за столом прессы сидит одна лишь поседевшая женщина, это Мариам Нович».

Во время процесса в Хагене студент юридического факультета Генрих Буссе проводил на улицах опрос. Он спрашивал, что люди знают о Собиборе. Никто ничего не знал, а одна женщина решила, что это новый порошок для стирки.

Вам этот ответ полувековой давности ничего не напоминает? Помните, совсем недавно был скандал в интернете, когда одну школьницу спросили, что такое Холокост и она ответила, что, кажется, это средство против тараканов?

Скамьи для прессы в зале суда в Хагене в 1965 году и вправду пустовали и заполнялись только во время допроса подсудимых - двенадцати эсэсовцев, служивших в Собиборе. Франца Вольфа, которого Зельма Вайнберг запомнила раздававшим конфеты голым детям перед газовой камерой. Карла Вернера Дюбуа, того самого, который в день восстания 14 октября, получив прикладом от одного из беглецов, притворился мертвым. Эриха Фукса - его во время восстания в лагере еще не было, его направили туда позже, чтобы руками оставшихся в живых евреев уничтожить всякий след существования Собибора (дальнейшая их судьба очевидна). Как и несколько других обвиняемых, до войны последний участвовал в программе эвтаназии, «направленнной на оздоровление германской нации», и даже женился на одной из обреченных женщин, якобы для того, чтобы вызволить ее. После войны Фукс незаметно жил в горном селении, сменив фамилию на Бреннер, что в переводе с немецкого значит «сжигать». В суде он пояснил: нельзя же так легко забыть свою прежнюю работу...

После войны большинство из подсудимых стали рабочими: каменщик, подсобный рабочий, механик, слесарь, дворник. Обершарфюрер Курт Болендер был швейцаром в баре в Гамбурге. В прошлом штурмовик, с 1939 года в рядах СС, награжден Железным крестом. Правда, был исключен из СС за то, что подстрекал свою сожительницу дать на его бракоразводном процессе ложную присягу. Тем не менее, в Собиборе продолжал носить свои эсэсовские нашивки. Вначале заключенные перелицевали его старую форму, а после сшили новый мундир белого цвета. На суде сказал, что уничтожение людей для них стало делом привычки - в Собиборе он запускал мотор, выхлопные газы которого поступали в газовые камеры. В ожидании приговора повесился в в тюремной камере.

Наконец, на скамье подсудимых сидел известный нам обершарфюрер СС Карл Аугуст Френцель, комендант первой зоны лагеря. Тоже человек заслуженный, сам Гитлер вручил ему почетную награду —кинжал. В 1945-м он был взят американцами в плен и сразу же освобожден. Работал заместителем заведующего постановочной частью киностудии в Геттингене, в 1962 году женился.

Его изобличил чешский еврей Курт (Тико) Томас. В Собиборе его направили сортировать вещи, и он сразу испытал шок, узнав одежду одного знакомого и поняв, что всех прибывших вместе с ним убили.После войны Томас уехал в Штаты, открыл обувную фабрику в Огайо. В ФРГ приехал специально — искать Френцеля. Он запомнил название его городка и нашел его там, жившего под собственным именем.

Свидетели изобличали Френцеля в упражнениях по стрельбе по людям. «Мы страдали от голода, - из показаний Эды Лихтман. - Мальчику лет тринадцати, узнику лагеря, посчастливилось найти банку сардин. Френцель проходил мимо и увидел его. “Что это? Здесь вор?“ Он собрал всех вокруг “преступника“ и на глазах у нас застрелил его из пистолета. “Таков будет конец каждого, кто посмеет здесь что-нибудь тронуть!“ — заорал он.

В письме от 22 ноября 1966 года Мариам Нович пишет еще об одном свидетеле, дававшем показания на процессе - польском еврее Мордухае Гольдфарбе, после войны эмигрировавшем в Израиль. Его семью убили, а его оставили в живых, потому что умел рисовать. Это он нарисовал ласточкино гнездо на доме, где жили эсэсовцы. Эсэсовцы отбирали художников из прибывающих узников. Им предстояло украшать их жилье и офицерский клуб. Их руками был создан большой портрет фюрера и увеличенные копии рисунков с почтовых открыток. Известный голландский художник Ван Дам Макс в Собиборе писал портреты эсэсовцев, которые «заказчики» посылали своим родным в Германию. По окончании работ художников отправляли в газовые камеры. Помимо Ван Дам Макса, из знаменитостей в Собиборе были также три чемпионки олимпийских игр в Амстердаме 1928 года.

Мордехай Гольдфарб рассказывал на суде, как Френцель подгонял старика, сошедшего с вагона, а тот поднял горсть земли и стал разбрасывать ее со словами: «Как этот песок, так и вас развеют по свету за ваши преступления»... Френцель схватил револьвер и застрелил старика, его тело бросили на вагонетку.

Мариам Нович так комментирует этот эпизод: «Я сгоряча думала, что предсказание старика не сбылось, что немцы за их страшные преступления не заплатили. Если б Вы видели, как они живут, как им везет, как им отстроили их города — все надеются, что они еще послужат европейской цивилизации!»

«Из 11 нацистов на скамье подсудимых 4 арестованных, а семеро ходят на свободе и прибывают в суд на частных машинах, и это немецкая “справедливость”, - из письма Моше Бахира Печерскому от 9 января 1966 года. Еще одна деталь. Когда Блатт получил разрешение фотографировать подсудимых, двое из них встали подняли руки: «Хайль Гитлер»!

 «Я узнал 8 из 11 обвиняемых», - пишет Моше Бахир далее. - 12 адвокатов хотели психологически меня сломить, но к концу я всех победил и превратил их в больших дураков». «Благодаря тебе я дожил до такого счастья, что мог смеяться в лицо этим преступникам», - писал он Печерскому 26 декабря 1965 года.

Тем не менее, процесс 1966 года в Хагене стал первой попыткой разобраться в мере вины и ответственности нацистов за Собибор. Всех обвиняли в пособничестве убийствам по приказу, а Болендера, Френцеля и Вольфа — в убийствах, выходивших за рамки приказа, совершенных по собственной инициативе, так называемых «эксцесс-преступлениях». Немецкое право эти вещи разделяет четко.

Судить за преступления, совершенные по приказу, стали после одобрения ООН так называемого четвертого нюрнбергского принципа: никто не вправе избежать обвинений в военных преступлениях под предлогом того, что просто выполнял приказы начальства. Правда, этот принцип по большей части игнорировался - руководители третьего рейха были отданы под суд сразу после войны, а те, кто выполнял их приказы, обычно растворялись в немецких бюрократических лабиринтах. Нюрнбергский международный трибунал постановил, что солдат, получивший приказ убивать и грабить, не освобождается от наказания, но только при одном условии — что для него был возможен моральный выбор. Немецкие прокуроры признавались, что по результатам обобщения не удалось выявить ни одного сколько-нибудь значительного случая отказа выполнить приказ, после чего последовала бы более серьезная санкция, чем увольнение, понижение в чине или отправка на фронт. К тому же многие приказы Гитлера и законы никогда не публиковались и вообще были засекречены, значит их создатели прекрасно понимали их преступный характер.

20 декабря 1966 года земельным судом Хагена Френцель был приговорен к пожизненному заключению за соучастие в убийстве как минимум ста пятидесяти тысяч евреев в Собиборе, а также непосредственно за убийство девяти человек. С этого же дня он стал обращаться в различные судебные инстанции с просьбой о возобновлении дела. При этом ссылался на некоторую противоречивость показаний свидетелей - узников Собибора на процессах в Хагене, над Эйхманом в Тель-Авиве и над Гомерски во Франкфурте в 1974 году (последнего осудили к пожизненному заключению в 1950 году и в 1972-м освободили). Адвокаты Френцеля внимательно читали опубликованные мемуары выживших собиборовцев и выискивали там разного рода зацепки. Скажем, в Хагене Шмайзнер заявлял, что Френцель обогащался за счет личного имущества заключенных, а в опубликованной после книге «Ад в Собиборе» приписывает это обогащение другому лагерному начальнику. Суд в Хагене, состоявшийся в 1976 году, признал допустимым возобновление дела.

На первый процесс в Хагене свидетели из СССР не приглашались. Судьи посчитали, что они были в лагере всего 22 дня и потому мало что могли рассказать по существу дела. Почти через двадцать лет судьи земельного суда Хагена сами приехали в СССР для их допроса, и это объясняется еще и тем, что к тому моменту с ФРГ был заключен договор о правовой помощи. Слушания освещала газета «Социалистический Донбасс», 9-10 апреля 1984 года опубликовавшая материал «Свидетели обвиняют». Авторы этой статьи читали протокол судебного заседания (в основном оно проходило в Донецке и Ростове) и из него поняли, что германские судьи внимательно изучили брошюру Печерского и безуспешно пытались найти противоречия между нею и нынешними показаниями узников. Их, по словам журналистов, не обнаружилось вовсе.

По этому поводу в архиве Лева сохранилось письмо Печерского, где он возмущается «кукольным спектаклем» суда в Ростове, на котором три дня допрашивали его и Вайцена.

Он еще был недоволен тем, что в 1977 году Френцеля «осудили к 15 годам тюремного заключения, но так как 15 лет он уже отсидел, то за 7 лет, которые он отсидел «лишние», ему выплатили крупную сумму денег. Действительно «мудрое» решение суда из ФРГ». На самом деле было так. В 1978 году Френцель был освобожден, в 1980-м опять оказался в тюрьме, после апелляции в 1981 году его снова выпустили. Кассационный процесс, начавшийся в 1982 году и продолжавшийся почти три года, завершился подтверждением приговора к пожизненному заключению. Тем не менее, с учетом возраста его освободили от наказания.

Печерский внимательно следил по печати за всеми судебными процессами над фашистскими пособниками. Ему была известна книга Льва Гинзбурга «Бездна», написанная по материалам судебного процесса, прошедшего в Краснодаре в 1963 году в военном трибунале Северо-Кавказского военного округа, где судили девять русских эсэсовцев - карателей из гитлеровской зондеркоманды СС 10-а. Печерский читал ее всего через двадцать лет после того, как сам вырвался из бездны. Еще семь лет спустя он послал Михаилу Леву вырезку из «Литературной газеты» от 22 июля 1970 года со статьей Льва Гинзбурга «Дело Штангля» о суде в Дюссельдорфе над комендантом Собибора. «Так сложилось, - пишет автор статьи, - что персонажами моих книг оказались бывший начальник зондеркоманды Курт Кристман и его подручные, организаторы массовых убийств. Помню, как мы еще в 1963-64 году звонили из ЛГ прокурорам Мюнхена, Гамбурга, Штутгарта, интересовались местом нахождения палачей и ходом дознания. Начинало казаться, что так и не удастся пробить стену равнодушия, прорвать кольцо круговой поруки».

Надо сказать, что в Западной Германии и вправду были осуждены только самые большие нацистские начальники, общее число обвинительных приговоров не превышало двухсот – по некоторым оценкам, ниже пяти процентов от числа тех, кого можно было бы судить. В 1976 году суд над начальником лагеря СС Травники Карла Штрайбеля и его подчиненных не нашел в их действиях состава преступления, и они все были оправданы.

Для сравнения скажу, что в ГДР осуждено свыше 12 тысяч нацистских преступников, а в Советском Союзе эта цифра составляла около 100 тысяч, и это были в основном местные жители, тогда как многим немцам в ФРГ удалось избежать кары.

Впрочем, боюсь, никакой суд не смог бы удовлетворить чувство справедливости и желание возмездия со стороны тех, кто пережил ужасы концлагеря. Чтобы составить слабое представление о том, что они чувствовали, сошлюсь на рассказ Тадеуша Боровского «Молчание». Он о том, как в день освобождения Освенцима заключенные захватили одного из своих мучителей, «когда он уже перекидывал ногу через подоконник. Без единого слова стащили на пол и, задыхаясь от ненависти, выволокли на боковую лагерную дорогу». Но в этот самый момент «в барак вошел молоденький американский офицер в каске и обвел приветливым взглядом столы и нары. На нем был идеально отглаженный мундир». Офицер через переводчика выразил понимание того как они— после того, что им довелось пережить, — ненавидят своих палачей. И, тем не менее, «мы, солдаты Америки, и вы, граждане Европы, сражались за то, чтобы закон восторжествовал над произволом». После чего он попросил их запастись терпением и не устраивать самосуд. «Обитатели барака, жестами и смехом старались выразить свою симпатию молодому человеку из-за океана», а после того как офицер покинул барак, случилось то, что и должно было случиться –«мы стащили этого с нар, на которых он лежал, запеленутый в одеяла и придавленный нашими телами, с кляпом во рту, мордой в сенник, отволокли к печке и там, на бетонном пятачке, под тяжкое, ненавидящее сопенье всего барака, втоптали в пол».

Сошлюсь еще на недавно вычитанные истории о возникших в самом конце войны отрядах еврейский мстителей[xi]. Один из таких отрядов состоял из бойцов Еврейской бригады британской армии. Под видом офицеров британской военной полиции они колесили по оккупированной Германии, отлавливая офицеров СС, причастных к уничтожению евреев (у них были подробные списки нацистских палачей), наведывались по ночам к ним в дома, выводили в леса – и убивали. Другая организация мстителей, созданная поэтом и организатором еврейского партизанского отряда Аббой Ковнером, будто бы занималась индивидуальным уничтожением высокопоставленных нацистов: они гибли в автомобильных и производственных авариях, умирали в больницах, выпадали из окон.

 

Разговор с палачом

В 1984 году Томас Блатт по заданию журнала «Штерн» взял у Френцеля интервью (опубликовано в выпуске от 22 марта 1984 года). Этот мирный разговор убийцы с жертвой за кружкой пива вызвал возмущение выживших узников Собибора. Тех самых собиборовцев, которые в лесу после восстания жалели, что именно Френцель избежал смерти. Насколько велика была эта жалость, трудно себе представить.

После прочтения присланного ему автором первой статьи о Собиборе (в «Комсомолке») Семеном Красильщиком перевода беседы Блатта с Френцелем, 9 февраля 1986 года Печерский пишет Леву: «Мне кажется, многое Томасом надумано, такое впечатление, что он Томаса Френцеля хочет показать “благородным”».

 «Блатт: Вы Карл Френцель, обершарфюрер СС. Вы были третьим человеком в иерархии лагеря уничтожения Собибор. Вы помните меня?

Френцель: Не совсем уверен. Вы были тогда маленьким мальчиком».

Зато тот его хорошо помнил.

«Блатт: Мне было пятнадцать лет. И я выжил, потому что Вы сделали меня своим чистильщиком обуви. Больше никто не выжил — ни мой отец, ни моя мать, ни мой брат, ни один из двух тысяч евреев из моего города Избицы».

Френцель отвечает, что это огорчало его, не только сейчас в момент разговора, но и тогда. Ссылается на «обстоятельства, в которых мы тогда находились», уверяет, что для них это тоже было тяжелое время, они должны были выполнять свои обязанности.

Человек делал свою работу, какие к нему могут быть претензии? А то, что его работа состояла в том, чтобы убивать, просто печальное обстоятельство. Почему вступил в партию? Безработица. Он говорит, что не был антисемитом, что его первая девушка была еврейка... Он просто исполнял свой служебный долг.

«— Помните Цукермана?

— Да, это повар, когда мы недосчитались нескольких килограммов мяса, а потом при обыске их обнаружили, я побил его. А потом, когда его сын признался в краже, и он получил свои 25 ударов плетью — за нарушение дисциплины...»

Сам Блатт испытывал некоторое неудобство, оправдывался, что сделал это «для истории», признавался: «Я чувствовал и все еще чувствую вину и ощущаю себя предателем за то, что взял это интервью». Тем не менее, вряд ли разговор жертвы с палачом мог быть каким-то иным. Сама собой напрашивается аналогия — рассказ Марека Эдельмана из Варшавского гетто об очной ставке в прокуратуре с палачом гетто группенфюрером СС Юргеном Штроопом, которого осудили к смертной казни в 1951 году. Из бойцов Варшавского гетто осталось в живых меньше ста человек, они продержались целый месяц, пока немецкие танки не сравняли гетто с землей... «В комнату ввели высокого мужчину, тщательно выбритого, в начищенных башмаках. Он встал перед нами во фронт — я тоже встал. … Меня спросили, видел ли я, как он убивал людей. Я сказал, что в глаза не видел этого человека, встречаюсь с ним в первый раз. Потом меня стали спрашивать, возможно ли, что ворота — в этом месте, а танки шли оттуда — Штрооп дает такие показания, а у них там чего-то не сходится. Я сказал: “Да, возможно, что ворота были в этом месте, а танки шли оттуда”. ...Какая разница, где была стена, а где ворота — мне хотелось поскорее смыться из этой комнаты»[xii].

 

Первый в списке Визенталя

Первым в списке Визенталя был первый комендант Собибора Франц Штангль. Составитель списка не раз говорил, что если бы не сделал в жизни ничего другого, после ареста такого ужасного человека, как Штангль, его жизнь не была бы напрасной. В декабре 1970 года суд в Дюссельдорфе приговорил его к пожизненному заключению за убийство «как минимум четырехсот тысяч евреев», после чего тот умер в тюрьме от сердечного приступа.

Полицейский в прошлом, Штангль вступил в ряды СС и дослужился до руководителя программы Т-4 (эвтаназия), в рамках которой только в Берлинском центре эвтаназии было убито около 30 тысяч человек с физическими и умственными недостатками. Потом были Собибор и Треблинка. Штангль уверял судей, что совесть его чиста, он всего лишь выполнял свой долг.

В этом ответе не было ничего удивительного. «На вопрос «Почему ты это сделал?», почти все отвечали одинаково – и амбициозный, умный профессионал Шпеер, и недальновидные в своем служебном рвении комендант Треблинки Штангль и комендант Освенцима Гесс, - отмечал Примо Леви. - Я сделал это потому, что мне приказали, ...другой все равно сделал бы это вместо меня, только с еще большей жестокостью»[xiii].

Куда больший интерес представляет история его поиска и поимки. После войны два года Штангль провел в американском лагере для военнопленных, а потом скрывался целых двадцать пять лет. Как и Адольф Эйхман, через столицу Италии он попал в Южную Америку. Ключевым звеном этого тайного механизма был епископ Алоис Гудал — друг папы Пия XII, ректор колледжа священников «Коллегио тевтоника» для говорящих на немецком языке при церкви Святой Девы Марии в Риме. Гудал предоставил Штанглю приют, снабдил паспортом Красного Креста и билетом на пароход. Порядок в Красном Кресте тогда был такой, что документы выписывались на любое имя, которое называл человек, обратившийся за помощью. Для идентификации было достаточно рекомендации священнослужителя. За получением въездных виз Гудал обычно обращался в посольство Аргентины, президент которой Хуан Перон называл Нюрнбергский процесс (Штангль на нем был заочно приговорен к смертной казни) «величайшей несправедливостью, которую история не простит».

Он тихо жил под собственным именем в Сан-Пауло в Бразилии, где была крупная немецкая диаспора, работал на «Фольксвагене», в шестидесятые годы купил новый дом. Согласно упомянутой статье Гинзбурга, знаменитому «охотнику за нацистами» Симону Визенталю адрес Штангля дал некий бывший гестаповец. Была такая версия. Была и другая, в которой была убеждена семья Штангля: выдал его бывший зять, отомстив тестю. Точно известно лишь то, что Симон Визенталь заплатил семь тысяч долларов за адрес Штангля незнакомцу, пришедшему в его квартиру в Вене. В феврале 1967 года он был арестован полицией и экстрадирован в Германию.

Раз уж зашел разговор о Симоне Визентале, надо сказать, что исповедуя идею возмездия, он был категорически против любой внесудебной расправы. Агенты Центра Визенталя не убили ни одного преступника, а только передавали их правоохранительным органам соответствующих стран и требовали гласного судебного процесса. Центр Визенталя смог обнаружить более тысячи нацистов, повинных в уничтожении евреев (всего в его картотеке значилось более 90 тысяч нацистских преступников). Уходя на покой незадолго до своей смерти в 2005 году на 97-м году жизни, он объяснил это не своим преклонным возрастом, а тем, что пережил всех своих врагов и потому его деятельность подошла к логичному концу.

 

Шломо из Бразилии

Незадолго до смерти Штангль в интервью, данном в тюрьме, рассказал о том, что в Бразилии живет Вагнер, его лучший ученик, тоже участник программы эвтаназии душевнобольных, позже служивший в Собиборе. Тот самый садист, который убил парня, пасшего лагерных гусей, за падеж единственного гуся. В день восстания Вагнера не было. «Если бы Густав Вагнер был там, он бы почувствовал почуял побег, как собака», — говорила Эстер Рааб. Вагнер и в самом деле с 1950 года жил в Бразилии под именем Гюнтера Менделя, работал механиком, купил ферму в окрестностях Сан-Пауло в тридцати милях от дома Штангля.

Существует легенда, будто Вагнер после смерти Штангля увлекся его женой и вместе с нею праздновал день рождения Гитлера. Этого не было, историю сочинил Михаил Лев в своем романе «Длинные тени», но потом ее стали повторять как реальную, например, в сериале BBC «Охотники за нацистами» (сезон 2 серия 8). В то же время нет оснований не верить включенному в фильм рассказу бразильской журналистки о том, как изобличили Вагнера. В апреле 1978 года кто-то позвонил в редакцию газеты, где та работала, и сообщил о сборище нацистов в загородном ресторане. Приехав туда по редакционному заданию, она обнаружила множество немцев в народных костюмах, на столах стояла посуда со свастикой. Сделав вид, что фотографирует другого репортера, она сделала снимки присутствовавших.

По другой версии, кто-то сообщил в полицию, что коммунисты собираются провести митинг в горах к северу от Рио. Полиция устремилась в отель и нашла там 60 мужчин, поющих «Хорст Вессель» и другие нацистские песни. Они объяснили, что отмечали день рождения Гитлера, и их оставили в покое, но оказавшиеся там два репортера из Рио тайно сфотографировали всех немцев и опубликовали это фото.

Так или иначе, фотографии в нацистов были опубликованы в одной из бразильских газет. Их внимательно изучил Симон Визенталь – увы, Вагнера на них не было. Но Визенталь пошел на хитрость и сообщил в газету, что Вагнер есть на одном из фото. Вскоре после этого немец, изображенный на фотографии, был убит. Возможно, это сделали нацисты — чтобы не выдал своих.

Тогда Вагнер сам явился в полицию с повинной, испугавшись то ли нацистов, то ли израильских агентов — его могли выкрасть, как выкрали Эйхмана. История, естественно, получила резонанс, арестованного показали по местному телевидению, где его увидел и сразу узнал живший в Бразилии Шломо Шмайзнер. В 1947 году собирался в Израиль, но вначале решил навестить родственников в Бразилии и там остался, открыл в Рио ювелирное дело, потом возглавил фабрику по переработке сырья и, наконец, уехал на Амазонку, купил участок джунглей и превратил его в ранчо. В том краю далеком он оказался первым белым, которого увидели индейцы.

Как только Шломо увидел Вагнера на телеэкране, он немедленно вылетел в Сан-Паулу, чтобы его официально опознать, и нашел его сидящим в КПЗ вместе с несколькими другими заключенными. «Хелло, Густи!» — «Кто это сказал?» — «Это я, маленький еврейский ювелир из Собибора!» Нимало не смутившись, Вагнер заметил, что тот должен быть ему благодарен за то, что остался в живых.

В документальном фильме «Восстание в Собиборе» Шмайзнер по-русски рассказывает: «Хаим был садовником, ухаживал за клумбами. Вагнер давал ему мешки с пеплом из крематория в третьем лагере для удобрений. Однажды, зайдя мимоходом, взял морковь и сказал: “Я съел двадцать евреев”»...

Требования о его экстрадиции, заявленные Израилем и Польшей, Верховный суд Бразилии отклонил по причине отсутствия у них необходимой юрисдикции. Сам Вагнер, признал свою службу в СС, подтвердил, что был в Собиборе, но только в качестве строителя бараков.

3 октября 1980 года Вагнер покончил с собой, всадив себе нож в грудь, и его в тот же день спешно похоронили на кладбище в Атабайя рядом с Сан-Паулу. «С момента публикации фото его преследовала мания самоубийства, - сказано заметке «Смерть палача из Собибора», опубликованной в газете «Фолксштимме» от 25 октября 1980 года, - после нескольких неудачных попыток он лечился в психбольнице, а 3 октября покончил с собой».

Вот что Печерский написал по этому поводу Томину: «Дорогой Валентин Романович! Посылаю перевод сообщения о самоубийстве Вагнера! Черт с ним!» А вот его пометка на переводе сообщения израильской газеты «Маадив» от 5 октября 1980 года о том, что «человек, причастный к убийству четверти миллионов евреев, воткнул нож в сердце в собственном доме на ферме в Атабайя»: «Мне кажется, что Вагнера убили, а не покончил он с собой».

Мысль о мести Вагнеру приходила в голову не ему одному. Когда Блатт узнал, что в выдаче Вагнера отказано, он позвонил Шмайзнеру и спросил, сможет ли он купить в Бразилии ружье. И услышал в ответ: «Не беспокойся, о нем позаботятся».

«Шломо дал мне понять, что его смерть не была случайной», - пишет Ричард Рашке, который вдвоем с Томасом Блаттом посетил Шломо в бразильском городе Гояния. Более он на эту тему не распространялся. «У Шломо были прекрасные пластинки, - продолжает Рашке. - Он поставил бразильскую самбу и прошелся в танце по комнате с воображаемой красоткой. Потом поставил кассету с еврейской религиозной музыкой. Шломо закрыл глаза, как будто стоял у Стены плача в Святом городе, раскачиваясь взад и вперед, подобно людям в заунывном плаче, вопрошающим своего бога о причинах всех своих страданий, ничего не понимая, но никогда не теряя веры в Него. “Они пели” — тихо сказал Шломо. И не стал пояснять, кто “они”. Длинная череда женщин детей и мужчин, которые никогда больше нас не покинут».

На видеозаписи в документальном фильме «Восстание в Собиборе» Шломо включает магнитофон с песнями Марка Бернеса. На экране мы видим его в собственной фазенде, на кухне хлопочет негритянка, которая делит с ним постель. «Она готовит мне еврейские блюда, которые мама делала в Польше». После Собибора он, по его признанию, не может любить, просто спит с женщиной — «она для него предмет»; не может смеяться, а тем более плакать — «...я никогда никого не видел плачущим в Собиборе»...

 

Конец героя

 

Вы меня извините, меня душат слезы. Мне, конечно, одной, без моего любимого друга, очень и очень тяжело, все напоминает, кажется, вот-вот он появится, но, увы, его нет. (Из письма Ольги Печерской Михаилу Леву)

«Здравствуй, Хаим»

В Музее Холокоста в Вашингтоне, как я уже упоминал, хранится переданная Михаилом Левом обширная переписка Печерского с выжившими узниками Собибора. Они писали ему, присылали книги и вырезки, в том числе и из-за границы, куда его так ни разу не выпустили, даже на премьеру снятого о нем в Голливуде телевизионного фильма. Печерский отдавал полученные тексты (за свои скромные средства) в перевод и внимательно прочитывал.

Он вел активную переписку с заграницей - бывшими собиборовцами, журналистами и историками, интересовавшимися случившимся в Собиборе. В Собиборе погибло много голландских евреев, и потому особую популярность Печерский приобрел в Нидерландах, в тамошних публикациях его называли «героем нашего времени». В шестидесятые годы им заинтересовались израильские журналисты. Надо сказать, в Израиле долгое время стыдились Холокоста, того, что евреи дали вести себя, как скот, ведомый на убой. Израильтяне видели в себе полную противоположность забитому галутному еврею («галут» на иврите – «изгнание»). Отношение к Холокосту изменилось после суда на Эйхманом в 1960 году, когда до них дошла рагедия европейского еврейства.

Советские люди редко получали письма из-за границы. В анкетах, заполняемых при приеме на ответственную работу, со сталинских времен сохранялся вопрос о наличии родственников за границей, и люди боялись переписываться даже с заграничными родственниками.

Для того, чтобы, глядя из сегодняшнего дня, понять всю смелость Печерского, решившегося на постоянную переписку с заграничными корреспондентами, приведу анекдот, ходивший по Москве в семидесятые годы прошлого века. В КГБ вызывают «лицо еврейской национальности» и спрашивают, есть ли у него родственники за границей. «Нет», — испуганно отвечает он. «Ну как же, — напоминают ему, — а брат в Америке, забыли, что ли?» Ему приходится признаться, что брат и вправду живет в Америке. «В переписке с ним состоите?» — «Нет, что вы!» — «Что же так, ведь это ж родной брат, написали бы ему». — «Хорошо, как-нибудь напишу». — «Да сейчас бы и написали, вот ручка, бумага». Он берет ручку и пишет: «Здравствуй, Хаим, наконец-то я нашел время и место, чтобы написать тебе письмо»...

Далеко не все письма из-за границы доходили до адресатов. Для того, чтобы вся корреспонденция приходила и впредь, Печерский иной раз старался соблюсти хорошую мину при плохой игре. Впрочем, не исключено, что он и в самом деле думал то, о чем писал господину Вим Смиту из Роттендита 8 июня 1983 года в ответ на его письмо (перевод с немецкого), в котором тот обращается к нему «как к величайшему антифашисту от людей своего поколения» (голландцу - 33 года): «Я убежден, что советские люди не хотят войну. Будем жить в мире и социализме». И дальше о том, что такие люди, как мистер Рейган, представляют большую опасность, о «бредовой политике США по размещению ядерного оружия в Европе», о Маргарет Тэтчер, «которой богом предначертано рожать детей, а не посылать английских ребят на смерть к берегам Аргентины» (в то время разгорался конфликт на Фолклендах).

Однажды Печерский получил письмо от редактора американского мужского журнала Кертиса Кейсвита (Денвер, Колорадо). Впечатленный историей о Собиборе, тот хотел написать и в конечном итоге написал о ней в своем журнале, для чего попросил Печерского прислать фотографию. «Ваша история помогла бы многим молодым американцам»... Печерский ему фото прислал и спустя какое-то время получил экземпляр журнала со статьей. Разумеется, он не мог не понимать, что статью внимательно прочитали «где надо». Вот почему его ответное письмо американцу от 24 сентября 1965 года написано так, будто составлено из фрагментов советских газет, и явно предназначено не только для адресата. Печерский пишет «о вольном обращении с фактами» с его стороны и особенно возмущается словами: «Несмотря на русскую цензуру, он (Печерский. — Л.С.) начал переписку с оставшимися узниками Собибора, рассеянными по всей земле». По этому поводу он восклицает: «Это уже просто дурно пахнет. О какой цензуре вы говорите? Зачем вам это нужно?»

Разумеется, Печерский лукавил. Что такое советская цензура, ему было прекрасно известно, причем на собственном опыте. Вряд ли только американский редактор что-нибудь понял из возмущенного письма Печерского, состоящего из публицистических клише того времени. А вот недавний житель социалистической Польши, а ныне американский гражданин Томас Блатт, переписываясь с Печерским, все понимал и иногда, бравируя своей «пропиской в свободном мире», явно валял дурака.

Из письма Блатта: «Пришли мне свою ростовскую газету. Догадываюсь из твоего письма, что есть там что-то такое нехорошее об Америке. Это не имеет значения. Здесь я могу перед домом написать транспарант “Прочь, поджигатель войны Картер! Да здравствует коммунизм!” И никто мне ничего не сделает, только лишь подумают, что сошел с ума».

Это парафраз анекдота тех времен, популярного не только в СССР, но и в Восточной Европе. Американец говорит русскому: Я могу выйти к Белому дому с плакатом «Наш президент — дурак!» А ты можешь на Красную площадь? Русский отвечает: «Могу, конечно. С плакатом «Американский президент — дурак! Запросто!»

Этой ростовской газеты, где было, по словам Блатта, «что-то такое нехорошее об Америке», я не нашел. В то время шла война во Вьетнаме и, видимо, Печерский затронул данную тему в одном из писем к Блатту, на что тот ответил осторожно: «Одни считают агрессором США, а другие — Северный Вьетнам, во всяком случае, эта война непопулярна в Америке».

В пятидесятые годы в Польше Блатт трудился в министерстве культуры и разговаривал иначе. Со слов Лева, Блатт какое-то время скрывал, что он еврей, сменил имя с Тойви на Томаш и в этом смысле был не одинок. Из троих выживших собиборовцев, как Блатт писал Печерскому, «один занимает высокое положение в армии и по вполне понятным причинам не говорит о пребывании в этом лагере».

В письме Аркадию Вайспапиру от 5 мая 1980 года он писал: «Жил в Польше до 1957 года, потом уехал в Израиль, женился на американской туристке и выехал в Америку в 1959 году. Вначале тяжело работал, но в конце концов основал несколько магазинов электроаппаратуры». Эмигрировав в Израиль, Блатт встретил в кибуце американскую еврейку, приехавшую изучать иврит, женился на ней и переехал в Америку. Там стал одним из пионеров автостерео бизнеса, владельцем двух магазинов, где продавал радио и магнитофоны для автомобилей.

Печерскому в письмах из Санта-Барбары хвастается: «Деньги — прямо под ногами», потом для виду сам себе возражает: «Несмотря на то, что думают некоторые, здесь деньги на дороге не валяются. Приехал без гроша в кармане, начал работать санитаром в больнице, теперь дипломированный косметолог и имею свое большое заведение. Купил пятикомнатный домик с бассейном и садом. Выглядит так, будто я стал настоящим капиталистом... Потом все продал, взял развод и стал писать книги о Собиборе». Видно, так и не стал «настоящим капиталистом», разве что в том смысле, в каком Печерский был «настоящим коммунистом». Обоим помешал пепел Собибора, стучавший в сердце каждого.

Вероятно, в письмах Печерского заграничным адресатам с некоторым притворством смешались его подлинные чувства, пусть даже и вызванные навязчивой советской пропагандой. В архиве Михаила Лева сохранилось пара вырезок из газеты «Вечерний Ростов» за шестидесятые-семидесятые годы, подписанные так: «А. Печерский, техник-диспетчер Ростовского машиностроительного завода». Они назывались «Им нет прощения» и «Мы требуем сурово покарать убийц!» У него были все основания возмущаться мягкостью западногерманской юстиции по отношению к гитлеровским палачам. В то же время напрямую связывать ее с «бредовой политикой США» и уверять господина Вим Смита, что «Рейган в человеконенавистнической теории «жизненного пространства» лишь чуть-чуть изменил название «жизненные интересы США», а все остальное практически не изменилось» - все же было немного чересчур.

(окончание следует)

  • 4-09-2016, 06:25
  • Просмотров: 1797
  • Комментариев: 0
  • Рейтинг статьи:
    • 85
     (голосов: 3)

Информация

Комментировать новости на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


    Друзья сайта SEM40
    наши доноры

  • Моше Немировский Россия (Второй раз)
  • Mikhail Reyfman США (Третий раз)
  • Efim Mokov Германия
  • Mikhail German США
  • ILYA TULCHINSKY США
  • Valeriy Braziler Германия (Второй раз)

смотреть полный список