Меня судьба забросила далече,
где трудно разглядеть свою звезду.
Не потому я здесь, что тут мне легче,
а потому что там невмоготу.

Я знал: конечно, будет трудно очень.
Но как признать: та жизнь прожита зря?
Не потому, что я слабее прочих,
но видно, слишком много потерял.

Я никогда не ожидал награды,
минувшими заслугами звеня.
Не думаю, что здесь мне так уж рады,
но отторгала та земля меня.

Я знал: судьба мне лёгкий хлеб не прочит,
и новая дорога не проста.
Не потому, что этот путь короче, –
тот вёл неумолимо в никуда.

Былое с корнем выдернув однажды,
жду всходов на заморской стороне
не потому, что сладкой жизни жаждал, –
та нестерпимо горькой стала мне.

Не потому ль ряды твои редеют,
страна в слезах оставленных могил?
И всё ж пока живу, ещё надеюсь.
Пока надеюсь, жить хватает сил.

Это случилось во Львове на Рождество в разгар перестройки.

Незадолго до этого местные власти, неумело заигрывая с национальными меньшинствами, с явной неохотой всё же разрешили провести в зале городского Шахматного клуба организационное собрание львовской еврейской общины. Примечательно, что украинская националистическая организация делегировала на собрание Богдана Черновола – брата тогдашнего активиста Народного руха Украины, известного украинского диссидента Вячеслава Черновола. За столом президиума сидел почётный московский гость, член пресловутого Антисионистского комитета генерал Драгунский. Здесь-то и произошёл большой конфуз, вызвавший хохот в зале, когда председательствующий знакомил присутствующих с членами Президиума собрания, которых, по славной советской традиции, конечно, никто не избирал. Представляя генерала Драгунского аудитории, он, видимо, по привычке, назвал его "членом Антисемитского комитета": ведь именно так все присутствовавшие привыкли его называть. Это сильно развеселило всех нас, повергнув в замешательство официальных лиц в президиуме. Запомнилось, как проникновенно поздравлял нас Богдана Черновил и заверял в том, что евреи, живущие во Львове с XI – XII веков, будут чувствовать себя, как дома, на независимой Украине.

Тогда впервые за десятилетия люди с гордостью, не стесняясь, называли себя с трибуны евреями, звучали слова на языке идиш из уст людей, прошедших ад Львовского гетто и Яновского концлагеря. А когда самодеятельные артисты декламировали стихи убитых при Сталине еврейских поэтов и пели почти забытые еврейские песни, люди не скрывали своих слёз.

Но вернёмся к тем рождественским дням, когда в центре Львова ещё высился невзрачный обязательный памятник вождю мирового пролетариата, но коммунистические власти впервые не решились, как обычно, увезти городскую новогоднюю ёлку накануне Рождества и запретить рождественские гуляния.

Мы впервые смогли увидеть на центральном городском проспекте импровизированные сцены, на которых самодеятельные коллективы из районных центров и сёл области, в том числе многие детские группы, исполняли рождественские песни, колядки и представляли сценки на библейские темы в вольной интерпретации исполнителей. Меня поразил тот факт, что почти в каждой из них обязательно присутствовал персонаж по имени "Жид" с уродливой внешностью, удивительно похожей на портреты евреев, вывешивавшихся на стенах домов в нацистской Германии.

Этот персонаж концентрировал в себе все возможные отрицательные человеческие черты. Его появления публика, особенно дети, ожидали с нетерпением и встречали свистом, улюлюканьем и оскорбительными комментариями в адрес всего "жидовского" племени. В финале каждого представления непременно происходило избиение Жида дубинкой под одобрительные возгласы благодарных зрителей, значительную часть которых составляли дети.

Было очевидно, что публика хорошо знакома с содержанием этих представлений, видела их неоднократно. Просто ранее это исполнялось в узком кругу за закрытыми дверями, входило в правила игры, когда религиозные празднования не афишировались, а коммунистические власти делали вид, что не замечают их. Тогда мне стало понятно, почему во львовских средствах массовой информации уже стали проскальзывать публикации с антисемитским "душком", а местные власти старались их не замечать. Пройдёт совсем немного времени, и такие публикации расцветут пышным цветом на страницах многих изданий.

В тот день я понял, насколько широко антисемитизм культивировался во многих семьях, прививался детям с самого раннего возраста, став непременным элементом их воспитания, в частности, религиозного. Он настолько укоренился в так называемом "простом" народе, что вошёл в его фольклор, стал неотъемлемым элементом культуры. (Не это ли можно увидеть сейчас только в крайней, изуверской форме в исламском мире в отношении евреев, и не только их?) Именно тогда я задумался над вопросом: есть ли для меня место в стране, фактически выдавливающей меня с земли, на которой мои соплеменники жили и которую обогащали своим трудом, знаниями, талантом, начиная с XI - XII веков, где похоронены мои близкие и далёкие предки, на которой я родился и прожил почти всю свою жизнь и за которую в 1942 г. под Харьковом погиб мой отец?

Позже из этих рождественских воспоминаний возникли строки под названием

Горечь памяти

Стыдясь своих имён, своих корней,
мы, в сущности, в той жизни ведь не жили, –
мы как-то приспосабливались к ней,
в духовном гетто, в веренице дней
существовали в обозлённом мире,

где вирус антисемитизма
распространялся, словно грипп.
Как солнца луч ломает призма,
ломались годы, люди, жизни
от испытаний на изгиб.

Со злобным перегаром ветер
нам дул в затылок и в лицо,
и нас провозгласила сплетня
причиною всех бед на свете
в бреду похмельном подлецов.

Мы на закланье отданы судьбой
в угоду предрассудкам и традициям.
Где был рождён, я не был сам собой.
Быть кем-то с второсортною душой?
Как с этой долей можно примириться?

Там пятый пункт жёг, как позор,
и воздуха мне не хватало.
Там "битый жид" вошёл в фольклор...
И память эта до сих пор
во мне болеть не перестала.

Немало дней с тех пор прошло,
но рана кровоточит всё же.
Всё ждёте, чтобы повезло, –
зло порождает только зло,
на зле добро взойти не может.